1. Категория «возможного» в структуре каузального культур-социологического анализа

Публикации Б. Кистяковского, посвященные осмыслению этой проблематики, появились на несколько лет раньше веберовских. В 1899 г. в Берлине вышла — с посвящением одновременно В. Вин-дельбанду и Г. Зиммелю — сравнительно небольшая (немногим бо­лее двухсот страниц), но уже, как говорится, вполне весомая кни­га «Общество и индивид. Методологическое исследование» [1]. Это была докторская диссертация Кистяковского, защищенная на философском факультете Страссбургского университета Кайзера Вильгельма. В 1900 г. в двух номерах журнала «Жизнь» была опубликована примыкавшая к ней статья «Категория необходимо­сти и справедливости» [2], которую П. И. Новгородцев оценил как «чрезвычайно содержательную» [3]. А в 1902 г. в сборнике «Про­блемы идеализма», ставшем программным для нового поколения российских мыслителей, была опубликована его большая статья

150

«"Русская социологическая школа" и категория возможности при решении социально-этических проблем» [4]. Веберовские публи­кации, специально посвященные аналогичной проблематике, по­являются, как известно, несколькими годами позже.

Имя Кистяковского нередко упоминается уже в первой статье Вебера о русской революции 1905 г. И это не удивительно, учи­тывая ту огромную роль, какую сыграл Кистяковский в качестве одного из главных «поставщиков» информации о России в период работы Вебера над этой статьей [см. 5, 86]. Он ссылается на Кис­тяковского, в частности, в связи с публикацией в журнале «Осво-, бождение» политических статей М. П. Драгоманова, подготовлен­ной «при содействии в особенности Кистяковского» [там же, 114], а также в связи с обсуждением в том же журнале (и опять-таки в I связи с Драгомановым) проблемы «малороссийского сепаратизма» [там же, 148]. Не забывает М. Вебер попутно упомянуть о Кистя-ковском и в тех случаях, когда в общем-то ведет речь о других персонажах российской идейной жизни. Так, говоря о «постепен­ном развитии» П. Струве «от чистого марксизма к специфически "социал-либерально"-естественноправовой точке зрения, ориенти­рованной на Фихте и идею "прав человека", умеренного Соловье­ва и остроумно переосмысленного этического национализма», Ве­бер тут же добавляет: «как ее — в сущности — разделяет также и Кистяковский» [там же, 95]. Поскольку Вебер сделал этот вывод Jв отношении П.Струве на основании сборника его статей «На j разные темы», подаренного Веберу Кистяковским [там же, 17], ! можно рассматривать специальное упоминание о нем в данном случае и как еще одно выражение благодарности автора статьи о русской революции своему российскому консультанту.

В другом примечании, которыми изобилует эта статья, Вебер говорит и о «программной книге русских "либеральных" идеалис­тов» — «Проблемы идеализма», «изданной1 Новгородцевым» [там же, 98], — книге, бесплатный экземпляр которой Кистяковскому не удалось раздобыть для Вебера, несмотря на предпринятые им усилия [там же, 17]. Характерно, что говоря об этом сборнике, где помещена статья Кистяковского, выделяющаяся уже своими размерами, Вебер не упоминает ни ее, ни ее автора. Впрочем, это можно было бы объяснить тем, что в данной связи Вебер не упо-: минает никого, кроме редактора книги Новгородцева. Однако в том же 1906 г., когда вышли статьи Вебера о русской революции, появилась (как раз в период между публикацией первой и второй из них) и статья М. Вебера «Критические штудии в области логи­ки наук о культуре», второй раздел которой содержал больше всего ссылок именно на эту работу Кистяковского; не исключено,

1 Точнее было бы сказать — вышедшей под редакцией.

151

что как раз о ней, специально посвященной логико-методологи­ческой проблематике, его немецкий друг и коллега — против сво­его обыкновения — не спешил высказываться не случайно.

Второй раздел статьи Вебера «Критические штудии в области логики наук о культуре» посвящен анализу той же категории, ко­торая рассматривается у Кистяковского, — категории «возможно­го». Не случайно он назван: «Объективная возможность и адек­ватное вменение в каузальном историческом рассмотрении». И есть достаточно серьезные основания полагать, что, по крайней мере некоторые из акцентов, расставленных Вебером при оконча­тельной отработке этого раздела статьи, сделаны под впечатле­нием разногласий, возникших у него с Кистяковским.

На Б. Кистяковского автор «Критических штудий» ссылается один раз в первом разделе2 и четырежды во втором. И каждый раз в специальных примечаниях3. Первое из этих примечаний но­сит скорее ассоциативный характер, отражая тот факт, что, зани­маясь одновременно общеметодологической проблематикой немец­кой историографии и приближенной к политике проблематикой русской социологии, Вебер, естественно, не мог не наталкиваться на любопытные параллели. Оно сделано в связи с рассуждением Э. Майера, согласно которому «всеобщее» («das Allgememe») вы­ступает в исторической жизни как «предпосылка», действующая (далее идет цитата с веберовским знаком вопроса внутри) «в сущности (?) негативно, или, формулируя резче, лимитирующим образом». Она полагает «границы», «внутри которых заключены бесконечные возможности единичного исторического формообра­зования». И вопрос состоит в том, какая из этих возможностей события «станет "действительностью"» [6, 230]. Вот после этих слов следует интересующее нас примечание:

«Эта формулировка напоминает об определенном ходе мыслей, обычном в русской социологической школе (Михайловского, Ка-реева и др.), который критикует Кистяковский в статье «"Русская социологическая школа" и категория возможности в социально-научной проблематике» в "Проблемах идеализма" (...), к которой мы еще вернемся» [там же]. Название статьи, как видим, воспро­изведено не совсем точно: у Б. Кистяковского речь идет не о «со-циально-мдучнсш», а о «социально-этнической» проблеме. Несмотря на всю случайность этой описки Вебера, она все-таки характерна, так как свидетельствует о его читательской установке, затрудняв­шей ему восприятие этической специфики постановки вопроса рус­скими «субъективными социологами», с которой приходится иметь

2 «К критике Эдуарда Майера».

3Лишь в одном случае примечание касалось не одного только Кистяковского, но все-таки основным содержанием и здесь был спор с ним.

152

дело Кистяковскому. Однако не будем углубляться пока в содер­жательный аспект встающих здесь вопросов и продолжим нашу «инвентаризацию» веберовских ссылок на российского автора.

Свое обещание вернуться к названной статье Вебер выполняет в четырех других примечаниях — уже во втором разделе своего исследования. В них он акцентирует как те пункты, по которым расходится с Кистяковским, так и те, в которых он готов с ним согласиться. Взятые вместе, да еще в контексте именно тех рас­суждений самого Вебера, которые он счел необходимым соотнести с утверждениями Кистяковского, эти ссылки-примечания образу­ют особую тему в веберовской работе — своего рода статью в ста­тье. В лице Кистяковского Вебер имел дело с представителем но­вого течения российской социальной мысли, наиболее глубоко реагировавшим на те западные новации, которые олицетворяли для россиян Виндельбанд, Риккерт и Зиммель. И спор с ним был для Вебера спором с этим течением, с его попытками по-своему осмыслить те же новации, которые на свой манер усваивал и раз­вивал он сам.

Замечания Вебера касаются последнего (десятого) раздела статьи Кистяковского, где ее автор ставит перед собой задачу «рассмотреть значение категории возможности самой по себе, чтобы в связи с определением этого значения дать оценку теорий русской социологической школы» [4, 373]. Первая же из веберов­ских ссылок представляет собой констатацию того факта, что Кистяковский, критиковавший в своей статье категорию «возмож­ности», как она фигурировала в теоретических построениях рус­ских субъективных социологов, имел в виду совсем не то ее со­держание, какое вкладывал в нее сам Вебер. Примечание это де­лается по поводу утверждения Э. Майера, к которому присоеди­няется и Вебер: «историк при оценке (WUrdigung) каузального события ведет себя подобно тому, как исторический человек, за­нимающий определенную позицию и проявляющий свою волю, — он никогда не стал бы "действовать" ("handeln"), если бы ему его собственная деятельность не представлялась "необходимой", а не только "возможной"» [6, 267]. А вот и оно само: «Это остается правильным в противовес критике Кистяковского (ук. изд., с. 393), которая вовсе не касается такого понятия "возможно­сти"» [там же].

Страница сборника «Проблемы идеализма», указанная в сно­ске, позволяет точно определить, какую критику имеет в виду Ве­бер. Там бросается в глаза фраза, заключающая всю статью Кис­тяковского: «Мы добиваемся осуществления наших идеалов не потому, что они возможны (курсив мой. — Ю.Д.), а потому, что осуществлять их повелительно требует от нас и от всех окружаю-

153

щих нас сознанный нами долг» [4, 393]. Как видим, звучит она чуть ли не диаметрально противоположно тому, что утверждал, присоединяясь к Э. Майеру, Вебер. Говоря: «мы» действуем не потому, что идеалы, определяющие самые общие цели нашей дея­тельности, возможны, а потому, что этого требует долг, Кистя-ковский был близок к тому, чтобы вообще упразднить проблему «возможного», включая и тот ее аспект, который интересовал Ве-бера. Эта тенденция особенно резко обнажается на фоне призыва4 Кистяковского, с каким он обращается к своим читателям в пре­дыдущем (предпоследнем) абзаце своей статьи: «...прежде всего покончить с рассмотрением социальных явлений с точки зрения возможности и невозможности», выдвинув «вместо этих точек зрения... два принципа — необходимость и долженствование» [там же]. И, естественно, прочитав этот текст, автор «Критических штудий» не мог не отреагировать на него, поскольку он выглядел прямо-таки как («предвосхищающая») критика, в частности, и его собственной постановки вопроса.

Впрочем, как свидетельствует следующая за только что при­веденной ссылка на Кистяковского, Вебер не смог ограничиться простым «отмежеванием» своей точки зрения от точки зрения Кистяковского: слишком очевидным образом они пересекались. По мере развития основополагающей идеи своих собственных «Штудий» и все большего углубления в текст статьи Кистяков­ского Вебер убеждается, что «диссонанс» их теоретико-методоло­гических подходов, обнаруженный в ее заключительной точке, явно не сводим к различию содержания, какое каждый из них вкладывал в понятие «возможности». Об этом свидетельствует текст этой развернутой ссылки, посвященный, главным образом, критике Кистяковского и намечающий основные моменты расхо­ждения между ними. Поводом для этого примечания стал разго­вор о теории «объективной возможности», в связи с чем в вебе-ровской статье сразу же возникло имя «выдающегося физиолога Криза», на чьих трудах она была основана. А его содержатель­ный смысл заключался в «критике критики» — а именно той кри­тики, какой Криза подверг Кистяковский. Веберовская «антикри­тика» сводится к следующим пунктам.

1. Вебер решительно не согласен с Кистяковским, который «бросает теории (Криза. — Ю.Д.) упрек (с. 379) ... в том, что она покоится на применении ложного, основывающегося на логике Милля понятии причины, в особенности на употреблении катего­рии "составной" и "частичной" причины, которая, в свою очередь, покоится на антропоморфном толковании каузальности (в смысле

4 Несколько завуалированного, правда, фразеологическим оборотом, в который он был вмонтирован. 154

"воздействия")» [6, 269]. 2. Вопреки Кистяковскому, он настаивает на том, что «антропоморфная» идея «воздействия» — это и есть та же самая идея «каузальной связи» (без которой, кстати сказать, не обходится и автор статьи о «русской социологической школе»); во всяком случае, «по смыслу она полностью тождественна ей», только во втором варианте выражена более «бесцветно». И она «вовсе неотторжима от любого каузального рассмотрения, которое рефлектирует относительно рядов изменения индивидуального качественного порядка» [там же, 269-270]. 3. Возражая Кистяков­скому, Вебер утверждает, что «применение категории возможно­сти ни в малейшей степени не включает в себя представление, давно преодоленное каузальной теорией, будто какое бы то ни было звено реальной причинной связи могло бы пребывать в некоем "витающем состоянии" вплоть до его включения в причинную цепь» [там же, 270]. 4. Предостерегая против обременения процесса анализа причинной связи «ненужными и сомнительными метафи­зическими предпосылками», Вебер отграничивает свой аспект ее рассмотрения, подчеркивая — в отличие от Кистяковского — целе­сообразность использования понятия «возможности» и настаивая на его чисто вспомогательной функции. 5. Указание Вебера на то, что «Криз сам» показал, причем «совершенно убедительным об­разом», «противоположность своей теории теории Милля» [там же], звучит в этом контексте опять-таки как упрек Кистяковско­му, не отметившему это обстоятельство, ограничившись указанием на то, что первый из них некритически заимствовал свое толкова­ние причины у второго. (В связи с этим Вебер ссылается на свой собственный текст: «Об этом см. ниже» [там же].)

Что же касается тех немногих (всего двух!) пунктов, по кото­рым Вебер готов согласиться с Кистяковским, то они обозначены здесь неопределенно и скорее косвенно, чем прямо, так что согла­сие проясняется лишь в свете последующих веберовских ссылок на его русского коллегу. В этом смысле можно истолковать, на­пример, следующую фразу первого из этих двух примечаний: «О том, что его (каузальное рассмотрение. — Ю.Д.) не следовало бы (и даже не должно) отягощать ненужными и рискованными ме­тафизическими предпосылками, пойдет речь ниже» [там же]. Там же, где Вебер выполняет это свое обещание, т. е. в последней ссылке на Кистяковского, он ограничивается простым выражени­ем своего согласия с ним. Почему он не сделал этого сразу, а предпочел такой окольный путь? Остается только предположить, что первоначально Вебер имел в виду сопроводить это свое согла­сие какими-то дополнительными соображениями. Скажем, ого­ворками, точнее очерчивающими условия, на которых он согла­шается с Кистяковским по этому конкретному «пункту». Однако

155

едва ли не оборвав на полуслове эту статью, которую он явно со­бирался продолжить, Вебер был тем более краток в своих послед­них «ссылочных» примечаниях.

Ну, а другой пункт согласия сформулирован совсем уж рас­плывчато. Речь идет о заключительной фразе примечания, завер­шающей перечень расхождений Вебера с Кистяковским по поводу оценки «теории объективной возможности» Криза и ее генетиче­ской связи с миллевской традицией: «Верно (здесь. — Ю.Д.) только то, что Милль обсуждал категорию объективной возмож­ности и при этом также (...)•' в данной связи образовал понятие "адекватного вменения" (Verursachung)» [там же].

Как видим, в целом часть этого распространенного примеча­ния, специально посвященную Кистяковскому, следует рассматри­вать как критическую, причем местами — сурово, резко критиче­скую. И общая категоричность веберовской критики не очень-то смягчается оговоркой Вебера о том, что точка зрения Кистяков-ского, критически направленная против Криза, «конечно, предла­гается лишь эскизно, в предварительном порядке и предполагает более полную разработку» [там же, 269]. Не смягчают ее и два следующих примечания, в которых Вебер подчеркивает «совер­шенную правоту» [там же, 288] Кистяковского или — другой слу­чай — «полную обоснованность» [там же, 290] его сомнений в редких точках сближения их позиций. Впрочем, здесь именно «редкость» этих пунктов соприкосновения придает им дополни­тельный интерес.

В нервом из отмеченных случаев Вебер, сам столкнувшийся с выразительным примером крайнего «антропоморфизма» в истол­ковании причинности, а именно концепцией Биндинга, у которого «при обсуждении человеческих действий базисом каузальной тео­рии становится феномен "борьбы мотивов", толкуемый как непо­средственное "переживание"» [там же, 288], признает правоту, хо­тя и ограниченную, критики Кистяковского. Сделав вывод о том, что «никакое строго каузальное рассмотрение, если бы даже оно и не было историческим, не может принять такой антропоморфизм», Вебер добавляет теперь уже в примечании: «Постольку совер­шенно прав Кистяковский» [там же]. Но — лишь «постольку»: т. с. поскольку такого рода «антропоморфизм» означает психоло­гизацию причинности.

Поводом для самой последней ссылки на Кистяковского в «Критических штудиях» Вебера является заключительное вебе-ровское рассуждение о целом ряде «образных выражений», на самом деле имеющих совершенно отвлеченный, чисто умозритель­ный характер. Вебер подчеркивает, что «все подобные обозначе-

' Здесь идет ссылка на Гомнсриа. 156

ния не вызывают сомнений лишь в том случае, если сохраняется сознание их мысленного характера, если, следовательно, имеется в виду, что они покоятся на абстракции от определенных состав­ных частей реальной причинной цепи, на мысленной генерализа­ции остальных звеньев в форме суждений об объективной воз­можности и на их применении для преформирования свершающе­гося в определенным образом расчлененную причинную связь» [там же, 290]. И после этих слов следует примечание: «Только там, где об этом забывается, — как это, разумеется, происходит достаточно часто, — обоснованны опасения Кистяковского (далее идет общая ссылка на его статью. — Ю. Д.), касающиеся "метафи­зического" характера такого каузального рассмотрения» [там же]. И в этом «только» — определение границ, в которых Вебер и здесь готов принять резоны Кистяковского.

Как видим, хотя эти две последние из рассмотренных нами I ссылок и вводят некоторые ограничения в предшествующую кри­тику Вебером трактовки его российским коллегой соотношения принципа причинности и категории «объективной возможности», | несколько уточняя их смысл и смягчая категоричность их кри-j тического тона, они не снимают глубоких различий между пози­циями того и другого. Отдельные соприкосновения, возникающие i между этими позициями, лишь подчеркивают глубину их общего ! расхождения, обнаруживая его общефилософский, мировоззренче­ский подтекст. Но в то же время столкновение этих двух позиций, о котором сигнализировали веберовские примечания, посвящен­ные теоретико-методологическим размежеваниям Вебера с Кистя­ковским, имело и вполне позитивный смысл. Оно способствовало выявлению тех пунктов разногласий, которые требовали дальней­шей мыслительной работы как от первого, так и от второго, по­скольку обнаруживало не только слабые места критической кон­цепции Кистяковского, но и некоторые непроясненные моменты аргументации Вебера.

2. Спор по поводу концепции Криза

Уже простая «инвентаризация» веберовских ссылок на Кистяков­ского свидетельствует о том, что статья Кистяковского, специально посвященная теоретико-методологической проблематике, вызвала у Вебера реакцию, существенно отличную от той, какую вызыва­ли его работы, посвященные общественно-политической проблема­тике. Она оказалась гораздо более заинтересованной и в то же время весьма критической.

Негативную реакцию Вебера вызвала критика Кистяковским ряда моментов «теории объективной возможности» Криза, с кото­рой сам Вебер связывал многообещающие перспективы выведения

157

методологии истории из застойного состояния. О том, какие пунк­ты критики Кистяковским Кризова толкования «объективной воз­можности» вызвали неприятие Вебера, можно судить по прямым ссылкам на его статью, которые даются в третьем из «инвентари­зованных» нами веберовских примечаний. Автора «Критических штудий» не удовлетворяет сказанное его русским коллегой о Кри­зе (на с. 378 и след, сборника «Проблемы идеализма» со специ­альной отсылкой к с. 379).

О чем идет речь на этих страницах? Во-первых, о критике са­мим Кризом виндельбандовского определения вероятного как «воз­можного», но уже взятого теперь под углом зрения определенной степени его ожидаемой осуществимости, где «возможное» берется лишь в одном, а именно субъективно-психологическом его аспек­те, означая «среднее психологическое состояние между уверенно­стью и неуверенностью» [4, 378]. Во-вторых, о том, что, обратив внимание на тот факт, что «исчисленное на основании точных данных при помощи теории вероятности и потому ожидаемое на­ми действительно осуществляется в той именно степени вероятно­сти, в какой мы его ожидаем», Криз приходит к понятию «объ­ективно возможного» [там же]. В-третьих, о том, что, занявшись в связи с этим «специальной разработкой принципов теории веро­ятности и исследовав различные случаи применения их к реально свершающемуся», Криз пришел к научно обоснованному выводу, согласно которому «теория вероятности6 доставляет нам вполне объективные и положительные знания» [там же]. Наконец, в-че­твертых, — о том, что речь, тем не менее, идет при этом не о ре­альном, но лишь о «возможном» объекте, т. е. об объекте, хотя и отнесенном уже не только к психическому состоянию человека, но и к самой реальности, однако не имеющего статуса действительно реального, поскольку этот статус имеет лишь то, что включено в цепь необходимо взаимосвязанных причин и их «действий»7.

Только указав на все эти позитивные моменты теории Криза, позволившие ему «вполне правильно» определить «логическое значение» понятия «объективной возможности», а также «соотно­шение между ним и вероятностью, устанавливаемой математиче­скими методами» [там же, 379], Кистяковский переходит к ее

6 Любопытно, что при переиздании этой статьи в своем сборнике «Социальные науки и право», вышедшем в 1916г. [7], Кистяковский везде переправляет сло­восочетание «теория вероятности» на «теория вероятностей» — очевидно, стре­мясь сильнее акцентировать индивидуальный характер объекта, с каким имеет дело эта теория.

7 «Поэтому он назвал, — пишет Кистяковский, подводя итог этой части своего изложения концепции Криза, — тот объект, который исследуется при помощи теории вероятности, "объективно возможным"» [4, 378]. (При переиздании два последних слова даны вразрядку [7, 104].)

158

критике. Причем критика эта относится не к самому содержанию понятия «объективно возможного», а к объяснению его «гносео­логических предпосылок». «В своем гносеологическом объяснении объективно возможного, — тут же расшифровывает Кистяковский главное возражение Кризу, — он исходит из того соображения, что объективно возможное осуществляется при наступлении извест­ных обстоятельств. Вместо того, однако, чтобы проанализировать логическое место, занимаемое этими обстоятельствами на пути исследования объективно возможного, при помощи теории вероят­ности, он как бы считает само собой понятным, что эти обстоятель­ства являются именно теми данными, на основе которых произво­дится исследование объективно возможного, а потому определение реального значения объективно возможного должно быть дано в связи с ними» [там же].

Об этом — повторяем, главном — возражении Кистяковского против того, что он относит к области «гносеологических предпо­сылок» теории Криза, в примечании Вебера ничего не говорится, точно так же как ничего не говорится о позитивной оценке его российским коллегой всего, что связано в ней с научным содержа­нием понятия «объективно возможного». Однако если сопоставить приведенную цитату из статьи Кистяковского с тем, что Вебер пишет в своих «Штудиях» о «взвешивании» реально действую­щим человеком «условий» интересующего его — возможного — раз­вития событий в будущем, которые «даны» ему в действительно­сти, существующей «вне» (и, пока что, независимо) от него, то сразу станет очевидно, что речь у них идет об одном и том же. Но оценивается это «одно и то же» по-разному.

То, что первый оценивает как гносеологическую ошибку Кри­за, второй использует как чисто технический прием, с помощью которого может быть идентифицирована действительная причина того или иного исторического события. Вышеупомянутые «усло­вия» (в тексте Кистяковского — «известные обстоятельства»), в «каузальную взаимосвязь» которых человек, проектирующий свое действие — мысленно, гипотетически, — включает его, чтобы вы­яснить меру возможности его предполагаемого результата, у Ве­бера, как и у Криза, «являются именно теми данными, на основа­нии которых производится исследование объективно возможного» [там же]. И подобно Кризу, он полагает, что «определение реаль­ного значения объективно возможного должно быть дано в связи с ними» [там же]. А значит, критика Кистяковского, направленная по адресу Криза, попадает и в Вебера, пытающегося, хотя и не прибегая к методам теории вероятности, определить меру объек­тивно возможного в действии, проектируемом человеком, двигаясь в русле того же хода мысли, который предложил Криз.

159

Определяя реальное значение «объективно возможного» в связи с вышеупомянутыми «условиями» или «обстоятельствами», которые приходится учитывать (и рассчитывать) реально действу­ющему человеку, Криз — а за ним, стало быть, и Вебер — рассмат­ривает их как «составные части той причины», которой предстоит превратиться из «возможной» в действительную лишь в сочетании с предполагаемым («возможным») действием этого человека. Но этим ходом мысли Криз обусловливает и «свое определение поня­тия причины» [там же], которая оказывается, таким образом, «сложной», или «составной». И, стало быть, названные «условия», или «обстоятельства», призваны играть в ее «составе» роль «эле­ментов» или «факторов», имеющих то или иное «каузальное зна­чение». А это значит, что «его (Криза. — Ю.Д.) определение при­чины», которой «может быть признана только вся совокупность обстоятельств и условий, приводящих к известному результату», «вполне согласно с определением Милля» [там же]8. Причем как раз это определение, которое представляется Кризу «бесспорной истиной», он кладет — в качестве аксиомы — «в основу своего объяснения значения объективно возможного в реальном процес­се» [там же].

В связи со всем вышеизложенным у Кистяковского складыва­ется общее впечатление, что Криз «совершенно произвольно свя­зывает исследование объективно возможного при помощи теории вероятности с причинным объяснением явлений...» [там же]9. А в этих целях он «даже принужден конструировать наряду с необхо­димой причинной связью еще особую возможную причинную связь, зависящую от наступления недостающих обстоятельств» [там же]. Вот тут-то и вводится понятие «объективно возможного», с помо­щью которого «возможная причинная связь» повышается в стату­се и становится рядом с необходимой. Но какой ценой! «Возмож­ное», объективный характер которого удостоверяется с помощью математических методов теории вероятности, оказывается, таким образом, равнозначным тому «возможному», «объективность» ко­торого определяется его осуществимостью «при наступлении из-гвестных обстоятельств». В спутывании этих разнопорядковых «объективностей», из которых гарантом одной является объектив­ность удостоверяющих ее математических методов, а гарантом дру­гой — объективность «известных обстоятельств», вернее — осу-

8 При переиздании статьи Кистяковский формулирует этот тезис несколько бо­лее осторожно: «вполне примыкает к Миллю» [7, 104].

9 При переиздании своей статьи Кистяковский и здесь формулирует свой вывод более осторожно: «связывает... с одним определенным пониманием причинного объяснения» [7, 105]. Речь идет, следовательно, о «совершенно произвольном» связывании такого исследования не с «причинным объяснением явлений» вообще, а лишь с миллевским пониманием такого объяснения.

160

ществимость ее при этих «условиях», — и заключается, по Кистя-ковскому, ошибочность всего теоретического построения Криза, предпринятого «для объяснения гносеологического значения объ­ективной возможности» [там же].

Корень же этой ошибки Кистяковский усматривает в том, что в основу всего построения Криза было положено «неправильное определение понятия причины», согласно которому она представ­лялась как «сложная», состоящая из различных «частей», каждая из которых имеет свою «каузальную значимость». Понятие, каким, по Кистяковскому, «не оперирует ни одна наука», ибо «все они исследуют только изолированно взятые причинные соотношения» [там же, 379-380]. Однако при таком единственно оправданном научном употреблении понятия причины «условия и обстоятель­ства, от которых зависит действительное осуществление объектив­но возможного», предстают в качестве элементов «вполне само­стоятельных причинных отношений, а не в виде частей одной сложной причины» [там же, 380]. Там же, где фиксируются тако­го рода отношения, может идти речь лишь о причинно-необхо­димом, но не о «причинно-возможном». В свете этого понимания категории причины более отчетливо выявляется и гносеологиче­ская суть проблемы, и неверность предложенного Кризом опре­деления «гносеологического значения объективно возможного». «Как бы мы ни называли условия и обстоятельства, от которых зависит осуществление объективно возможного... при воздействии этих условий и обстоятельств объективно возможное необходимо совершается, при отсутствии этого воздействия объективно воз­можное так же необходимо не совершается» [там же].

Вопрос, таким образом, сводится здесь к тому, «действуют» ли рассматриваемые условия или «не действуют» (а если взять их при предположении «деятеля» — приводятся ли они в действие или нет). Если же они действуют, то, стало быть, вступает в силу необходимость и ни о какой «возможности» речь уже не идет. «Если бы, следовательно, процесс познания, производимый по­средством теории вероятности (и направленный на исследование "возможного" как такового. —Ю.Д.), направлялся на исследова­ние этих условий (а не отвлекался бы от них, как это происходит при теоретико-вероятностном исследовании "объективно возмож­ного". — Ю.Д.), то он давал бы в результате определение того, что необходимо совершается (или не совершается)» [там же]. В противном случае — когда сперва проводится теоретико-вероятно­стное исследование «объективно возможного», берущее его, так сказать, в отношении к себе самому, т. е. безотносительно к каким бы то ни было «условиям и обстоятельствам» его осуществимости, а затем оперируют с ним так, как если бы оно все-таки определя-

161

6 — 3791

лось своей осуществимостью «при наступлении известных обстоя­тельств», — мы оказываемся перед лицом двух взаимоисключаю­щих понятий причинной связи. И вынуждены «классифицировать» их на необходимые (необходимая причинная связь) и возможные (возможная причинная связь). А это, согласно Кистяковскому, «совершенная нелепость» [там же]10.

Вот тут-то и обнаруживается специфическая «функция» ошибо­чного представления о существовании «сложной» или «составной» причины, позволяющего завуалировать это очевидное противоре­чие... «...Ввиду того, что определение "возможный" относится как бы ко всей совокупности явлений, образующих причинно связанное соотношение, и осуществление или неосуществление всей совокуп­ности не находится в зависимости от того, что в этой совокупно­сти известные явления причинно, то есть необходимо, связаны, — ввиду этого представляется как бы допустимым такое сочетание понятий, как возможная причинная связь» [там же, 380-381].

Суть дела заключается здесь, следовательно, в том, что сама эта совокупность «в свою очередь причинно обусловлена» [там же, 381]. А потому если ее и можно (а иногда и нужно — в целях познавательных) «рассматривать... только изолированно»11, то лишь при одном непременном условии: мы «не имеем права брать ее вне причинной связи и предполагать лишь возможной» [там же]. А дальше идут слова, которые при переиздании своей статьи Кистяковский выделяет разрядкой: «...Пока лишь рассмат­риваем явления в их причинных соотношениях, мы должны смотреть на них как на необходимые и не имеем права рассматривать их как возможные» [7, 106, ср. 4, 381]. И хотя этот тезис был критически заострен против Криза, Вебер не мог не заметить, что эта критика — хотя и «предвосхищающим» образом — касается и его применения кате­гории «возможного» в целях выявления действительной причины того или иного истррического результата.

Однако этой части критики, адресованной Кистяковским Кри­зу, Вебер вообще не касается в своей «антикритике». Хотя едва ли не все из только что приведенных нами критических замечаний Кистяковского по поводу Кризовой «теории объективной возмож­ности» явно звучали как предостережение Веберу, пытавшемуся «функционализировать» ее на почве методологии исторического

10 При переиздании он выделяет этот тезис разрядкой, но в то же время фор­мулирует его более осторожно: «Классификация же причинных связей на необ­ходимые и возможные заключает в себе логическое противоречие» [7, 106].

11 Чтобы избежать двусмысленности, вкрадывающейся в эту часть фразы: «мы можем рассматривать ее (совокупность.— Ю. Д.) только изолированно», Кистя­ковский при переиздании статьи дает ее в иной редакции, выделяя в особую фра­зу: «Конечно, мы можем рассматривать ее и изолированно...» [7, 106].

162

исследования, напряженно искавшей выхода из своего затянувше­гося кризиса. Автор «Критических штудий» непосредственно от­реагировал лишь на общий вывод, который сделал Кистяковский на основании всего предшествовавшего анализа концепции Криза. Вывод этот заключается в констатации «антропоморфизма», ле­жащего в основе Кризова толкования причины и причинной свя­зи. Что же имел в виду Кистяковский?

Включение в цепь причинно-следственных отношений наряду с необходимой связью также и «возможной причинной связи» (а к такому допущению приходит Криз в силу гносеологически ошибо­чного толкования понятия «объективной возможности») означало бы, согласно Кистяковскому, «перерыв в непрерывной цепи при­чинно, т.е. необходимо, связанных явлений» [4, 381]. А это «до­пустимо только с точки зрения "антропоморфического" понима­ния причины и причинной связи» [там же], с неизбежностью предполагает такое антропоморфное представление о них. И за­ключается оно в теоретическом допущении такой ситуации, при которой «каждая отдельная причина как бы начинает собою ряд» [там же]. Таким образом выходит, будто сама по себе причина «ни необходима, ни возможна, а становится тем или другим, смо­тря по обстоятельствам» [там же]. «Одним из типичных случаев» как раз такого «антропоморфического понимания причинной свя­зи» Кистяковский и считает «представление о сложной причине» [там же]. «...И, — как счел он необходимым тут же добавить при переиздании статьи, — связанное с ним логически противоречивое понятие "возможной причинной связи"» [7, 107].

Но главное в этой цепи ошибочных допущений — о причине, «начинающей» собою причинно-следственный ряд, о «сложной причине», о «двух типах» причинной связи: необходимой и воз­можной — сопряжено именно с «антропоморфичностью» первого из них. На этом выводе Кистяковского, в котором резюмировалась вся система его аргументации против Криза, и сосредоточивает, как мы помним, свое основное внимание Вебер.

3. Спор по поводу высказываний Борткевича и Чупрова

В итоге нашей предварительной «инвентаризации» веберовских примечаний, прямо касающихся статьи Кистяковского, мы свели веберовскую «антикритику», направленную против его подхода, к четырем пунктам. Теперь настала пора подробнее расшифровать каждый из них, соотнеся лапидарно сформулированные контрар­гументы Вебера с развернутой аргументацией Кистяковского, а также с общим ходом веберовской мысли. Но прежде чем перейти

163

к этому обсуждению, обратим внимание на следующее немало­важное обстоятельство. Переходя к своей «антикритике» в треть­ем из «инвентаризированных» нами примечаний, Вебер уже не вспоминает о сказанном им во втором из них насчет того, что критика Кистяковского будто бы не касается «такого* понятия «возможности», какое имеет в виду он сам. Хотя мало-помалу становилось все более очевидно, что и он, и его российский кол­лега имели перед своим мысленным взором один и тот же предмет рассмотрения — «объективную возможность», как она предстала в теории Криза. А теперь вернемся к основным моментам веберов-ской «антикритики».

Прежде всего, как уже отмечалось, Вебер отводит упрек Кис­тяковского, согласно которому Кризова теория основана на ложно истолкованном понятии причины, заимствованном из логики Милля, в особенности же на использовании категории «"состав­ной" и "частичной" причины», каковая «сама, в свою очередь, по­коится опять-таки на антропоморфном толковании каузальности (в смысле "воздействия")» [б, 269]. И поскольку сам же Кистя-ковский сопрягал ошибочное представление о «составном» («слож­ном», как предпочитал говорить этот автор) характере причины с «антропоморфичным» пониманием причинной связи12, Вебер об­суждает оба этих возражения Кризу одновременно.

В связи с первым из встающих здесь вопросов — о научной обоснованности самого понятия «составной» (или «сложной») причины — Вебер ссылается на работы А. А. Чупрова — соотечест­венника Кистяковского, на «превосходную статью» [8] которого «по истории и теории рассматриваемого... вопроса» [4, 382] в аналогичной связи ссылался и автор исследования о «русской со­циологической школе». Согласно Кистяковскому, Чупров, «в об­щем примыкая к Кризу, вполне самостоятельно развивает и допол­няет намеченную Кризом точку зрения» [там же]. А Вебер просто констатирует, что, подобно Борткевичу и Лексису, «А. Чупров... стоит на почве Кризовой теории» [6, 269]. У автора «Штудий» были здесь гораздо более весомые основания ссылаться на рус­ского теоретика статистики, чем у Кистяковского, сославшегося на Чупрова исключительно в интересах научной объективности. Дело в том, что, судя и по статье этого автора, вышедшей на не­мецком языке, которую имел в виду Вебер, и по его же статье,

12 Судя но контексту, в том же смысле можно понять и нсбсровскис слова «на это указывает и Радбрух...», помещенные в скобках после фразы, воспроиз­водящей этот упрек Кистяковского со ссылкой па работу Радбруха «Учение об адекватном вменении» [6, 269]. Как свидетельствует специальное примечание, касающееся этой работы Радбруха, Всбср считает, что в ней дана «глубочайшим образом проникающая критика использования Кризовой теории при решении юридических проблем» [там же].

164

опубликованной в русском издании «Энциклопедического слова­ря» Брокгауза и Ефрона, которую так высоко оценил Кистяков-ский, позиция А. А. Чупрова, нашедшая отражение в этой статье, располагалась гораздо ближе к первому, чем ко второму.

«Раз дана вся причина А, в полной ее сложности и опреде­ленности, — рассуждал Чупров в своей энциклопедической ста­тье, — явление необходимо, всякое иное невозможно. Но если имеет место не вся причина, а лишь некоторая часть ее, то рассматри­ваемое действие перестает быть необходимым и становится только возможным, ибо возможны, кроме него, и все явления, происте­кающие из некоторого иного дополнения данных условий, не об­ращающего их в А. Таким образом, кроме отношений необходи­мой причинной связи, приходится считаться с отношениями связи возможной... Характерная их особенность — в том, что действие ставится в соотношение лишь с частью причины» [8, 407]. Вот против этого тезиса, который русский статистик заимствовал у Криза, придав ему в высшей степени ясное и пластичное выраже­ние, и выступил, как мы помним, Кистяковский. Тогда как Вебер, напротив, присоединился к нему, сославшись при этом не только на самого основоположника «теории объективной возможности», но и на его русского последователя.

Однако, о чем, разумеется, не мог знать автор «Критических штудий» в 1906г., сам Чупров не настаивал на этой точке зрения как окончательной и неизменной. Чупровские «Очерки по теории статистики», вышедшие в 1909г., с очевидностью свидетельство­вали о том, что у автора этого фундаментального труда возникли определенные сомнения по поводу его прежнего толкования при­роды «сложной», или «составной», причины, которую он по-прежнему рассматривал в контексте проблемы «плюральности причин и причин элементарных»: так определял ее Вебер, когда в полемике с Кистяковским апеллировал к «изложениям Чупрова» [6, 270). И невольному оппоненту автора «Критических штудий» ничего не оставалось как с чувством молчаливого, но красно­речивого удовлетворения вкратце воспроизвести в своей рецензии на чупровские «Очерки» результаты исследования их автором «проблемы множественности причин и следствий, которое по без­условной верности выводов и ясности изложения может быть при­знано в известных пределах законченным» [9, 186].

«А. А. Чупров, пишет его рецензент, — вполне убедительно доказывает, что связь причины с ее действием строго одно­значная, т. е. что одной причине соответствует только одно дейст­вие, и одно и то же действие вызывается только одной причиной. Но эту строго однозначную связь мы не всегда способны уловить. Таким образом, множественность как причин, так и действий по-

165

лучается благодаря нашему неумению выделить среди предшест­вующих и последующих явлений группы элементов, слагающихся из соответствующих друг другу элементарных причин и действий. Иначе говоря, множественность действий и множественность причин не представляет из себя факта, "лежащего в природе ве­щей" и меняющего наши представления о причинности; они лишь факт нашего восприятия или несовершенства опыта. Именно как с таковым мы и должны с ним считаться и делать его предметом научного исследования. Статистический метод и помогает нам справляться с этими фактами нашего опыта» [там же, 186-187]. Таким образом, вопрос о равнозначности, или, по крайней мере, однопорядковости «отношений необходимой причинной связи» и «отношений связи возможной» («возможной причинной связи», как характеризовал это новоизобретенное понятие Кистяковский, акцентируя его «самопротиворечивость»), — которым под влияни­ем Криза задавался и А. А. Чупров, — был в конце концов снят с повестки дня. Допускаемая отныне лишь в качестве чисто вспомо­гательного инструмента познания категория «объективной воз­можности», внесшая было сумятицу в умы российских социаль­ных исследователей, лишалась ее первоначальных притязаний на объективность совсем иного уровня и «статуса». Притязаний на объективность, по определению Кистяковского, гносеологическо­го™ порядка, которая характеризует (в противоположность «объ­ективной возможности») категорию причинной необходимости. Ибо она удостоверяется ее отнесенностью к самой реальности, а не к тем или иным трудностям и ограниченностям процесса ее мыслительной обработки.

Что же касается второго вопроса — об «антропоморфичности» Кризова представления о причинной связи, теснейшим образом сопряженного с первым вопросом, то здесь веберовская контрар­гументация выстраивается следующим образом. Сводя суть этого «антропоморфизма» к толкованию каузального отношения как «воздействия» — хотя сам Кистяковский понимал подобный «ан­тропоморфизм» иначе (и гораздо глубже), — автор «Штудий» счи­тает здесь возможным ограничиться аргументом, не затрагиваю­щим главного в критическом замечании его российского коллеги. Он утверждает (с чем, пожалуй, согласился бы и Кистяковский), что «идея воздействия» вполне тождественна по смыслу идее «каузальной связи» и только выражает этот смысл более бесцвет­ным образом. А в общем-то «идея воздействия» неотторжима от «каузального рассмотрения» вообще, коль скоро оно имеет в виду «индивидуальные качественные ряды изменения» [6, 269-270].

Ближе к обсуждению проблемы «антропоморфизации причин-