4 Это в голодные-то годы! 454

люцией. Только следовало бы добавить, что это была тоталитарно-бюрократическая революция. Она действительно инициировалась «сверху». Но встретила ли она ту «поддержку снизу», о какой так широковещательно писали высокооплачиваемые идеологи этой революции? Это большой вопрос, ответ на который упирается в то, как мы понимаем слово «поддержка» (не говоря уже о слове «энтузиазм», каковое нынче пытаются реабилитировать именно в том смысле, что был директирован «сверху» в 30-е годы). И что мы имеем в виду, когда говорим про социальный «низ»? Если мы говорим, например, о «поддержке раскулачиванию», осуществ­ляемой в ситуации альтернативы: или ты «оказываешь» (либо — более частный случай — «показываешь») ее, или мы объявляем тебя «подкулачником» и отправляем вместе с «кулаком» туда, «куда Макар телят не гонял», — то не растягиваем, не распинаем ли мы смысл слова «поддержка» до бессмыслицы?

Когда же говорим о «поддержке снизу», то не норовим ли мы — опять же в духе идеологии 30-х годов — выдать за «социаль­ные низы» прежде всего тех, кто находится за низшей гранью всякой социальности: разномастных «челкашей», поэтизируемых у нас в литературе со времен М. Горького? Но ведь это, если снять с них «поэтическую вуаль», — обыкновеннейшие уголовники! Мож­но ли утверждать, что они составляли тогда «около трети» (!!) сельского населения? — ведь «удалось воодушевить идеей коллек­тивизации» (И.Клямкин) только их. Воодушевление же всех ос­тальных, даже «безлошадных», существовало лишь в газетных передовицах, да разве что в кинофильмах — вроде разрекламиро­ванных С. Эйзенштейном «Крестьян» Эрмлера и «Стяжателей» Медведкина.

Насильственная коллективизация сельского хозяйства пред­ставляла собой отчуждение крестьянина от продукции его труда, осуществляемое под видом ее «обобществления». (Слово, за кото­рым скрывался факт передачи права распоряжаться этой продук­цией все той же бюрократии, получившей свои опорные пункты также и в деревне.) Таким образом было устранено последнее препятствие на пути развития промышленности посредством тота­литарно-бюрократической мобилизации вещественных и людских «ресурсов» страны. Перспектива иного способа модернизации про­мышленности, со всей определенностью наметившаяся во времена НЭПа, была «практически исключена». Бюрократия «нового ти­па», возглавляемая «Вождем и Учителем», праздновала свою окон­чательную победу. Социализм можно было объявлять построен­ным: ведь в глазах бюрократии (и прежде всего ее «Вождя») он означал не что иное, как ее высшее право распоряжаться всеми ресурсами страны, единовластно определяя ту их часть, кото-

455

рую — ничего не поделаешь! — приходилось отводить на «народ­ное потребление».

8. «Чистки» как форма управления тоталитарно-бюрократическим аппаратом

Однако, аплодируя своему «Вождю», объявившему о победе со­циализма (т. е. о ее победе), бюрократия «нового типа» плохо представляла, что означает эта победа для нее самой и «в первую голову» для ее «высшего эшелона», ответственного за проведение общегосударственных решений, принимаемых «Им». Хотя мрач­ный аккомпанемент политических процессов, сопровождавший жизнерадостные заявления о «победе социализма», должен был бы приоткрыть завесу, скрывавшую ее ближайшую судьбу. Коль скоро все оказывалось теперь во власти бюрократического аппа­рата — с его непреодолимой тенденцией превращать все без ис­ключения общественные функции в функции аппарата, а их ис­полнителей — в «служащих» («чиновников» различного ранга и статуса), — постольку и «внутреннего врага», без которого немы­слимо функционирование самого этого аппарата, ибо такова его «качественно новая» структура, уже негде было теперь искать, кроме как внутри самого этого аппарата.

Эта тенденция пробивала себе дорогу тем более неотвратимо, что «борьба с врагом», «просочившимся» якобы в аппарат и «угнез­дившимся» в нем (чтобы «разложить его изнутри»), оставалась для «Вождя победившего социализма» основным средством упра­вления непомерно разросшимся аппаратом. Он не мог идти на со­кращение аппарата, ибо это было бы равносильно уменьшению его власти. И ему ничего не оставалось делать, как утверждать власть над своим собственным аппаратом средствами террора («по­литические процессы»), который «компенсировался» возрастаю­щими подачками тем, кто приходил на место репрессированных и либо по счастливой случайности или по иным экстраординарным причинам избегал «чисток» и следовавших за ними репрессий. Но хотя «в народе», перед которым разыгрывались новые и новые кровавые фарсы сфабрикованных «процессов», и могли возникать иллюзии, будто «Вождь народов» репрессирует одно лишь «за­жравшееся начальство», репрессии вовсе не обходили его сторо­ной. Тем более что сохраняла всю силу и значимость тоталитарная тенденция отождествить народ и бюрократический аппарат, превра­щая все новые и новые участки народной жизни в его «звенья».

Вот почему вызывают удивление те нынешние «теоретики со­циализма», которые удивляются: как это Сталин «дошел до того», что стал репрессировать «своих»? Впрочем, столь же удивитель-

456

ны и попытки возражения против такой «постановки вопроса», согласно которым Сталин бил в 30-е годы не «по своим», а «по чужим», так как сам уже успел «переродиться» и стать «чужим» всем, продолжавшим «дело социалистической революции». Те ты­сячи и сотни тысяч функционеров (как высших, так и низших, и даже нижайших) созданного им бюрократического аппарата, что были репрессированы по его распоряжению (в конкретных слу­чаях заверяемому его личной подписью), не были для него ни «своими», ни «чужими». Это был аппарат, созданный как инстру­мент тотальной власти, увенчиваемой личной властью «Вождя». В качестве бесконечно малых «частиц» этого аппарата все его функционеры оказывались для Сталина столь же «своими», коль скоро это был его аппарат, сколь и «чужими», коль скоро в этом — разросшемся до невероятных размеров — механизме он начинал обнаруживать тенденцию к «самодвижению», не совпа­дающему с его волей и отклонявшемуся от его «предначертаний». А могло ли быть иначе?.. Ведь «Вождь» такого аппарата должен был оказаться чужим даже самому себе, коль скоро в нем сохра­нилась хоть капля человеческого, не проглоченная всепожираю­щей волей к власти, орудием которой был все тот же аппарат.

Последним рубежом защитников «дела Сталина» (чаще уже бессознательных, чем сознательных), среди которых немало тех, кто не может простить ему истребление военачальников высшего и среднего звена накануне нападения гитлеровцев на нашу стра­ну, — является факт победы нашего народа в Великой Отечест­венной войне. Однако и этот «отход на заранее подготовленные позиции» не спасает положения сталинистов, как только мы зада­емся таким простым, но редко приходящим нам в голову вопро­сом: а какой ценой была достигнута эта победа? Скольких мил­лионов убитых и искалеченных она стоила народу, одержавшему ее «под водительством Сталина»? И — главное — не были бы эти жертвы в несколько раз меньшими, если бы мы воевали не под руководством «Вождя», не знавшего иных способов ведения со­временной войны, кроме тоталитарно-бюрократических?

Сталин был убежден, что «победителей не судят», что судят только побежденных, а потому руководствовался одним-единст-венным принципом ведения войны: «любой ценой» (или, как нынче поется, «мы за ценой не постоим)»! Между тем основным принципом военного искусства всегда было: добиться наибольших результатов с наименьшими потерями. И даже победители подле­жат суду, причем не только нравственному, но и суду военной нау­ки, для которой принцип «любой ценой» неприемлем хотя бы уже потому, что он превращает науку в «головотяпство», уравнивая гениального полководца с посредственностью, способной добиться

457

«тех же результатов» одной лишь бесчеловечностью, т. е. готовно­стью заплатить за них в несколько раз более дорогую цену (не забудем: измеряемую сотнями тысяч и миллионами человеческих жизней).

Поэтому, если победа, достигнутая благодаря величайшему самопожертвованию народа, была — и остается в веках — его по­бедой, то астрономическое число жертв, которые он положил на ее алтарь, является неоспоримым свидетельством поражения тота­литарно-бюрократической системы, поставившей его перед такой необходимостью и тем самым обнаружившей неспособность вести войну иначе, как за счет чудовищного «перерасхода» человеческих жизней. «Перерасхода», сравнимого разве лишь с тем, который был платой за насильственную коллективизацию и ускоренную индустриализацию. Можно ли считать путь таких «перерасходов», каждый раз ставивших страну на грань катастрофы, единственно возможным для нее, как полагает И. Клямкин?..

Если иметь в виду все сказанное, то вряд ли следует удивлять­ся тому, что «трибунал», который, по словам А.Твардовского, «в тылу стучал машинкой» во время войны, не только не прекратил своей деятельности, но, наоборот, даже «расширил и углубил» ее после войны. Ведь тоталитарно-бюрократический аппарат остался тем же самым, более того — разросся и укрепился, что для самого его «Вождя» было неоспоримым свидетельством «дальнейшего укрепления» «советского строя». А раз он существовал, то долж­ны были существовать и «объекты» его деятельности — прежде всего «враги», которые из «внешних» вновь превращались во «внутренних». На них был снова обращен огонь карательных ор­ганов (по принципу «бей своих, чтоб чужие боялись»); с теми же, кто был избран теперь в качестве новых «внешних» врагов, война велась в основном идеологическая, т.е. «холодная».

Как известно, тягчайшие кары обрушились в конце войны и после нее на тех, кто «сдался врагу» (не покончив с собой), как бы честно ни воевал он до пленения: из немецких лагерей для во­еннопленных они были перемещены в советские «исправитель­ные». Это ли не очередное проявление «железной», а на самом деле бесчеловечно-головотяпской «логики» тоталитаризма, неспо­собного различать между категориями военного и мирного време­ни? Более того: не свидетельствует ли это о том, что тоталитарная бюрократия готова весь народ рассматривать как предназначен­ных к самопожертвованию комикадзе, считая себя вправе репрес­сировать каждого, кто не отвечает этой ее «установке».

458

9. Ахиллесова пята тоталитаризма. < »

Тоталитаризм и авторитаризм ' :'*'

Различие послевоенных судеб тоталитаризма в стране победившей и побежденных странах свидетельствовало о справедливости ут­верждения известного немецкого философа-гуманиста К.Ясперса о том, что тоталитаризм не обладает внутренней способностью к самопреодолению. Но он оказался не прав, предположив, что внешней силой, создающей условия возможности для преодоления тоталитаризма, может быть только его военное поражение, сопро­вождающееся оккупацией. Есть, оказывается, и другая сила, тоже внешняя тоталитаризму как определенной социальной структуре и также способная создать условия для его преодоления. Это — си­ла самой природы, предназначающей человека к естественной смерти, коль скоро удалось избежать ему смерти насильственной.

«Вождь» тоталитарной бюрократии — это не только ее дви­жущая и направляющая сила, но и самый уязвимый ее пункт. В руках «Вождя» сосредоточивается столько нитей, с помощью ко­торых он приводит в движение необъятный бюрократический ап­парат, что его смерть грозит разрушением этого аппарата, коль скоро ему не будет тут же найдена соответствующая замена. Со­ответствующая в том смысле, что новый «Вождь» должен быть го­тов осуществить новую —и немедленную! — «встряску» аппарата, невозможную без очередного кровопускания (которое, как теперь хорошо известно, Сталин замыслил как раскручивание «дела вра­чей-отравителей»). Однако тут был неизбежен и другой вопрос: а готов ли к такой «встряске» сам этот аппарат? Готов ли он совер­шить в отношении к самому себе то, что сам Сталин, чувствовав­ший возрастание «своеволия» аппарата по мере его собственного одряхления, замыслил по отношению к нему, дабы «решительно обновить» аппарат, срезав его «прошлогодние ветви»?

В связи с этим и разыгрался основной конфликт среди пре­тендентов на пост «Вождя», подогреваемый сознанием того, что не добившийся этого поста рискует оказаться в числе первых из жертв «Преемника». Однако у тех, кто имел меньше шансов по­лучить этот пост и, следовательно, больше шансов оказаться в числе упомянутых жертв, естественно, должна была возникнуть спасительная мысль объединить свои усилия против опасности, грозящей им в случае, если у власти встанет «Вождь» прежнего типа, не терпящий никаких ограничений его диктатуры. Объеди­нение коллективных усилий против притязаний на единоличную власть, сообщившее реальный смысл едва-едва проклевывавшейся в те дни идее «коллективного руководства», было продиктовано как условие самосохранения тех, кто имел больше шансов ока­заться под колесницей триумфатора.

459

Но это не главное; главное было в отстрочке очередных ре­прессий, запланированных вчерашним «Вождем», а затем и их свертывании. Это был сокрушительный удар по тоталитаризму, смысла которого явно не вполне осознавали те, кто его нанесли. Ибо он, как мы убедились, не мог существовать без очередных человеческих жертвоприношений, создающих в стране ситуацию ЧП — единственную, обеспечивающую «нормальное» функциони­рование тоталитарно-бюрократической системы.

Отправляясь от этой точки зрения, не мешало бы по-новому взглянуть и на историческое значение XX съезда КПСС и докла­да на нем Н. С. Хрущева. Дело не только в разоблачениях чудо­вищных преступлений Сталина, потрясших не одну лишь нашу партию. Дело в том, что, назвав их преступлениями, руководство партией и государством публично отказывалось от массовых ре­прессий, без которых в принципе немыслим тоталитаризм. Тота­литаризм без таких репрессий, без их постоянной возможности даже в краткие периоды «передышки» между ними — это уже не тоталитаризм. Даже в том случае, если не сломаны еще тотали­тарные структуры, опутывающие своими щупальцами политиче­скую, хозяйственную и культурную жизнь страны, — это уже не тоталитаризм, а авторитаризм. Со всеми вытекающими отсюда последствиями, ведущими к постепенному перерождению тотали­тарных структур в авторитарные.

При этом, разумеется, сохраняется еще постоянная опасность тоталитаризма. Возможно нечто подобное «культу личности» (от которого, кстати, не были гарантированы и авторитарные струк­туры традиционного типа). Но коль скоро мы не имеем дела с пе­риодически проводимыми массовыми репрессиями, не только соз­дающими в стране ситуацию ЧП, но и требующими активного вторжения тоталитарной бюрократии буквально во все сферы человеческой жизни, включая сферу отношения человека к своим близким и даже к самому себе, — мы не имеем и тоталитаризма. Без совершенно особой атмосферы всеобщего страха, создаваемо­го постоянной возможностью расстрелов, страха, о котором, слава Богу, не имеет представления никто, кому не пришлось жить в нашей стране во времена сталинского террора, — невозможно во­обще тотальное вмешательство бюрократии в жизнь людей. А без этого нет тоталитаризма.

Н. С. Хрущев сохранял многие привычки руководства «преж­него типа»; он мог принимать и — что хуже — проводить в жизнь непродуманные решения; мог стучать кулаком, разговаривая с за­падными дипломатами или отечественной интеллигенцией. Но он был противником самого главного и основного, что составляло суть тоталитарного руководства страной. Он не допускал перма-

460

нентных массовых расстрелов и вообще расстрелов по полити­ческим мотивам. А это было уже много, очень много для страны, еще не успевшей забыть страшные времена сталинского террора. Н.С.Хрущев отказался платить за «социалистический прогресс» кошмарную цену, систематически уплачивавшуюся в предыдущие десятилетия. При нем впервые закончилась гражданская война, которую продолжала вести против «своего» народа тоталитарная бюрократия, возведя в систему многие из тех методов «воздей­ствия» на него, которые считались «чрезвычайными» даже в эпо­ху «военного коммунизма». Это негоже забывать, отождествляя — по недомыслию или недостатку информации — режим хрущевских времен со сталинским тоталитаризмом.

Но нельзя забывать и другого. Ни у самого Н.С.Хрущева, ни у других руководителей, вместе с ним пришедших к управлению страной, не было ясного и отчетливого осознания того, что же, собственно, означает отказ от сталинских жертвоприношений на алтарь «социалистического прогресса», отождествлявшегося тота­литарной бюрократией и ее «Вождем» с возрастанием их власти. Не было достаточно глубокого и ответственного понимания того, что здесь нельзя было ограничиваться полумерами — отказавшись от главного и основного инструмента тоталитарно-бюрократиче­ского руководства страной, оставить без изменения все остальное, ограничиваясь лишь частичными (и зачастую просто-напросто ис­ключавшими друг друга) преобразованиями «ситуативного» ха­рактера.

Если они и свидетельствовали об ощущении необходимости «реформ» — слово, витавшее в атмосфере «хрущевской оттепе­ли», — то, как правило, при этом имелись в виду лишь экономи­ческие реформы, с помощью каковых пытались залатать зияющие дыры в хозяйстве, обнаружившиеся в тот момент, когда было осознано, что отказ от сталинских репрессий означает отказ и от основного «стимула к труду», на котором базировалась тоталитар­ная «экономика», — устрашения. (Последнее, кстати, и было дей­ствительным, хотя и не всегда официально демонстрируемым, ис­точником «трудового энтузиазма» 30-х, а затем и первых послево­енных годов.)

Тоталитарная «экономика», десятилетиями приводимая в дви­жение посредством военно-политического устрашения, не могла быть реформирована чисто экономическими средствами. Коль ско­ро оставались неизменными опутавшие ее политические структу­ры, даже «чисто экономическое» мероприятие неизбежно превра­щалось в административно-бюрократический «волюнтаризм». Ведь для тоталитарно-бюрократических структур, ориентированных на самосохранение любой ценой, предметные интересы, интересы

461

дела, в данном случае — эффективного развития хозяйства, всегда оказывались в лучшем случае на втором месте, оттесняемые инте­ресами власти, ее «самовозрастания». И они продолжали домини­ровать при всех попытках хозяйственных преобразований, пред­принимавшихся в хрущевские времена.

Основным способом обеспечения эффективности в той или иной области экономики (как, впрочем, и в технике, науке, культуре вообще), допускавшимся наряду с различными «кадровыми пере­мещениями», оставался «метод панацеи» — повсеместного внедре­ния первого попавшегося под руку «изобретения» организацион­ного или «научно-технического» порядка, нередко обеспечивав­шегося пустопорожним прожектерством. Рано или поздно такой «прожект» просто отбрасывали или «спускали на тормозах», од­нако бюрократические структуры, созданные для его «внедре­ния», сохранялись: аппарат продолжал разрастаться, осуществляя свою волю к самосохранению, т. е. власти. Он-то и «съел» Н. С. Хрущева, поддержав более удобную для него фигуру руко­водителя авторитарного типа, который был готов «царствовать», не управляя, т. е. не вмешиваясь в процесс «саморазвития» аппа­рата, потерявшего в 1953г. своего «Вождя и Учителя».

Разумеется, условием, на котором бюрократия, почувствовав­шая известные преимущества жизни без прежнего «Вождя» (ведь при нем репрессии неизбежно распространялись и на нее саму), хотя и не распростившаяся с тревожным ощущением «осиротело­сти», готова была принять Л.И.Брежнева в качестве своего руко­водителя, было не просто «царственное невмешательство» в ее дела. Ему предстояло прикрывать ее в тех «случаях», когда ее специфическая «деятельность» приобретала слишком уж «одиоз­ный», а порой прямо-таки уголовный характер. Невмешательство в дела тоталитарной бюрократии, перегнивавшей в авторитарную, прежде всего означало потворство все дальше и дальше заходив­шему процессу ее «партикуляризации» — практическому распаде­нию на целый ряд фактически независимых друг от друга («свободно плавающих») структур как в центре, так и «на мес­тах», где «местное начальство» явно начинало претендовать на «статус» диадохов времен распада империи Александра Великого.

А при этом совершалось многое, на что Генеральный Секре­тарь ЦК КПСС не просто должен был смотреть сквозь пальцы. Правила его игры с бюрократией тоталитарного типа, отведавшей прелестей «безотцовщины», требовали, чтобы он не только сам закрывал глаза на творимые ею безобразия, но и «закрывал» их другим, проводя соответствующие «идеологические», вернее, по-литико-«идеологические» мероприятия. И даже превращал их в некий ритуал. Такова была ситуация — кстати, не просто «застой-

462

ная», но и взрывоопасная (вспомним интервенцию в Афганистан, конечной целью каковой было создание в стране атмосферы не­коего «малого ЧП»), — которая сделала жизненно необходимой коренную перестройку всей нашей системы, а не только ее от­дельных звеньев.

• • ;'-' '. f-;i

10. Крах тоталитаризма ; »

и необходимость всеобъемлющих реформ

Учитывая тот факт, что долгие десятилетия тоталитарно-бюрокра­тические структуры проникали во все поры нашего общества, приводя к перерождению его глубинных — простейших и в то же время фундаментальнейших — «клеточных структур», наивно бы­ло бы предполагать, будто горбачевская перестройка могла быть осуществлена в «кратчайшие сроки» (если все еще пользоваться языком эпохи «ускоренной индустриализации» и насильственной коллективизации). Нас должно было дезориентировать в приме­нении к ней слово «революционная», которое (если иметь в виду привычный — «диаматовский» — смысл слова «революция») ассо­циируется с представлением о глубине, что было верно и приме­нительно к перестройке, но и о кратковременности (если не одно­кратности), «скачкообразности» (если не «судорожности»), что было роковой ошибкой. Как там говорили во времена китайской «культурной революции»? —«год» (или месяц, или неделя) борь­бы и «десять тысяч лет счастья». «Перестройка» должна была бы стать именем для целой эпохи, в которой следовало предполагать целый ряд различных этапов и переходных ступеней (что, разу­меется, ни в коей мере не означает, будто на каждом из них она не должна была давать вполне ощутимые результаты: иначе, как это уже бывало в прошлом, «Будущее» грозило вновь мало-по­малу подминать и подменять настоящее).

Задача — выкорчевать глубоко укоренившиеся тоталитарные структуры, хотя и порядком подгнившие — не должна была и не могла быть решена «в одночасье». Ведь речь при этом шла не только (и не столько) о «корчевании», сколько о позитивной ра­боте: о том, чтобы восстановить социальную ткань, клеточное строение общества. А такое могло произойти только органическим путем, т. е. без опосредствующего вмешательства вездесущего бю­рократа, с его подгоняющим «давай-давай!». Слава Богу, наука не додумалась еще до того, чтобы искусственно спровоцировать «ускоренное развитие» ребенка во чреве матери. Девять месяцев — и баста! Отдай, не греши! Свое время требуется и для органи­ческого «заживления» социальной ткани, поврежденной «имплан­тацией» в нее тоталитарно-бюрократических структур.

463

По мере «извлечения» этих — насквозь искусственных, не про­сто не-, но и анти-органических структур — из клеточной ткани общества, с таким трудом возвращающегося к нормальному функ­ционированию, неизбежно должно было произойти то же самое, что происходит после извлечения осколков давно минувшей вой­ны из тела ее ветерана: ткань начинает кровоточить. Но без этого немыслимо самоизлечение общества, пережившего длительный период тоталитаризма, возвращение ему способности к самостоя­тельному органическому движению. Устранение из тела отечества искусственных структур, вращенных в него в результате (растя­нувшейся на годы и десятилетия) «операции», стоившей ему моря крови, обнаруживало одно весьма прискорбное обстоятельство, которому мы должны были смотреть прямо в глаза, если в самом деле хотели успеха перестройки. Под этими «структурами» обна­жилось аморфное состояние общественной ткани — то самое, до которого некогда было необходимо довести общество, чтобы мож­но было «врастить» их в нее, несмотря на всю искусственность, на их «чисто мозговое» («мозговая игра», если пользоваться фор­мулой А. Белого) происхождение.

Перестройка сразу же начинала обнажать тот тщательно скры­ваемый факт, что тоталитаризм обеспечил нашей стране «научно-технический прогресс» (который до сих пор фигурирует как по­следний аргумент в пользу сталинизма) ценой крайней социальной деградации: низведения общества к дообщественному состоянию «войны всех против всех», «узаконенной» в форме растянутой на десятилетия необъявленной гражданской войны, стимулируемой и поощряемой «сверху» — «Самим». Вот действительно наследие, которое оставил нам «Вождь». Наследие, на фоне которого все разговоры о традициях «самодержавного деспотизма», пережитках «азиатского способа производства» и т. д. и т. п. звучат как дет­ский лепет. Ибо и то, и другое, и все тому подобное — это уже общественное, а не дообщественное состояние. От этого последне­го предстоит еще дорасти до общественного состояния. Точно так же, как нужно еще дорасти до гражданского общества, чтобы можно было осмысленно поставить вопрос о правовом обществе.

Подняться от дообщественного состояния, питающего антиоб­щественные тенденции как тоталитарно-бюрократического, так и авторитарно-мафиозного порядка, к состоянию не просто общест­венному, но и гражданскому, — вот великая задача, которая прори­совывалась перед нашим отечеством и многострадальным народом как раз по мере углубления перестройки. И нужно было еще до­зреть до ее осознания в самом перестроечном процессе. Однако этого не произошло, и мы вместо этого эволюционного созревания получили, подталкиваемые (вовсе небескорыстным) левоэкстреми-

464

стским «дальше, дальше, дальше!», 1991 год вместе с последовав­шей за ним — «шоковой» — рыночной революцией. Революцией со всеми ее эксцессами, которые ее леворадикальные инициаторы тщетно пытались скрыть за лозунговой демагогией о «рыночной реформе».

Как свидетельствует недавно опубликованная брошюра Е. Гай­дара, под характерным заголовком «Государство и эволюция» (создающим видимость полемики с ленинским революционизмом), сегодня предпринимается попытка задним числом обосновать эту демагогию, придав ей солидный облик то ли экономической тео­рии, то ли социально-философской схемы, то ли того и другого вместе.

Вот почему — в развитие нашего первоначального замысла — приходится к предложенной здесь главе настоящего раздела, ко­торая должна была бы завершать монографию, добавить еще од­ну. Главу, специально посвященную вопросу о социально-эконо­мических перспективах России — как они выглядят сегодня (пос­ле Ельцински-Гайдаровски-Чубайсовской «рыночной революции»), с одной стороны, в свете радикал-демократической рецепции Марксовой «теории первоначального накопления», а с другой — с точки зрения веберовской критической полемики с этой теорией. Речь идет об известном тезисе автора «Протестантской этики», направленном непосредственно против В. Зомбарта, но в не мень­шей степени относящемся к Марксовому пониманию генезиса ка­питализма, — о тезисе, согласно которому современный капита­лизм возник не от «притока новых денег», но от «вторжения но­вого духа». Ибо там, где этот «дух» возникает и оказывает свое воздействие, он добывает необходимые ему денежные ресурсы, но не наоборот [1, 88]. ,

ЛИТЕРАТУРА

1. Вебер М. Избранные произведения, Москва: Прогресс, 1990.

2. Давыдов Ю. Н. Тоталитаризм и тоталитарная бюрократия// Наука и жизнь. М., 1989. № 1. С. 44-51.

3. Давыдов Ю. Н. Тоталитаризм и бюрократия//Политическое са­мообразование. М., 1989. № 16. С. 52-61.

4. Давыдов Ю. Н. Тоталитаризм и бюрократия//Драма обновле­ния. М.: Прогресс, 1990.

5. Давыдов Ю. Н. Вебер и Ленин: кто прав?//Диалог. М., 1991. № 15. С. 53-60.

6. Давыдов Ю. Н. Тоталитаризм и техника//Политические иссле­дования [ПОЛИС]. М., 1991. № 4.

7. Давыдов Ю. Н. Эстетика нигилизма (искусство и «новые левые»). М., 1975.

465

Глава вторая

ПЕРСПЕКТИВЫ России

В СВЕТЕ ВЕБЕРОВСКОЙ КОНЦЕПЦИИ ДВУХ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИХ ТИПОВ КАПИТАЛИЗМА

В журнале «Наука и жизнь» (1990. № 11) была опубликована моя статья «Кто ты, Гомо экономикус?», в которой со ссылкой на Макса Вебера говорится о том, что существует вовсе не один-единственный капитализм, как мы привыкли считать вместе с К. Марксом и преподавателями марксистской политэкономии, а по крайней мере два существенно различных его типа — торгово-спе-кулятивный, или, как его еще называют, ростовщически-авантюр­ный, и другой — промышленный и высокопродуктивный. Первый из них возникал (и продолжает возникать) стихийно, причем в самых различных регионах земного шара и в условиях разнообраз­ных культур и цивилизаций, отделенных от современной многими столетиями и даже тысячелетиями. Тогда как для возникновения второго потребовалась целая нравственно-религиозная реформа­ция, в ходе которой сформировался совершенно особый — исто­рически уникальный — тип «экономического человека». Ему-то и был обязан своими поразительными успехами современный промы­шленный капитализм, возникший в XVI —XVII веках в Европе, чтобы затем распространиться по всей планете.

Этот «Гомо экономикус» новейшей формации (чтобы отличить его от «экономического человека» спекулятивно-ростовщического типа) изначально относился с величайшим подозрением, а, под­час, презрением, если не брезгливостью, к своему историческому предшественнику, вовсе не желавшему покидать обжитую им эко­номическую сцену с появлением на ней нового героя. Источником этой подозрительности и этического неприятия, которых не скры­вал «промышленный человек» по отношению к торгово-авантюр-ному, был своеобразный «этос» последнего, выражаемый «веко­вечным»: «Не обманешь — не продашь». Он вызывал у капитали­ста нового склада тем более решительное отталкивание, что его собственный этос, откристаллизовавшийся в эпоху нравственно-религиозной реформации, заостренной против «развратного Ри­ма» (вновь, как и во времена раннего христианства, снискавшего титул «Великой блудницы»), являл собой радикальную противо­положность первому.

Движущей силой для нового предпринимателя была не ростов­щическая «к злату проклятая страсть», а страсть к расширению

466

Дела, имеющего организационную форму промышленного пред­приятия (или системы таких предприятий, разбросанных по всей стране). Ибо высшей ценностью, вокруг которой складывался его этос, был Труд, который впервые рассматривался в протестантиз­ме не только (и даже не столько) как «проклятие» — наказание Бога человечеству за Адамов грех, но и как Призвание, свиде­тельствовавшее о высшем предназначении человека на земле. Счи­тая свой труд, осуществляемый в рамках конкретной профессии (которая совсем не случайно зазвучала в лютеровском переводе Библии как тождественная призванию), своим — божественным — предназначением, протестант глубоко верил в то, что этот продук­тивный, высокопроизводительный труд, находящий свое вопло­щение во все большем количестве добротных полезных вещей, и является подлинным источником Богатства.

Настоящее, действительно богоугодное богатство, свидетельст­вующее о благорасположении к тому, кто его производит, самого Бога, достижимо, согласно новому предпринимательскому этосу, лишь на путях напряженного, систематического, непрерывного и, главное, продуктивного труда, замещающего в сознании верующе­го протестанта (в особенности протестанта радикально-аскетиче­ского направления) монастырский «труд молитвы». Из него, а не из денег оно рождается — вопреки убеждению «предпринимателя» старого, спекулятивно-авантюрного стиля. Не «деньги из денег», а богатство из высокопродуктивного труда, воплощенное в доброт­ных вещах, каждая из которых именно своей добротностью долж­на служить утверждению радикально нового предпринимательского принципа: «честность —лучшая политика». Можно ли предполо­жить более глубокую противоположность этих двух «этосов», общность которых ограничивалась лишь тем, что перед каждым из них предполагалось одно и то же (а вернее, одинаково зву­чащее) прилагательное — «капиталистический»?..

Поскольку обе эти социальные фигуры явно обозначились в нашей жизни в итоге горбачевской перестройки (вопреки явному нежеланию ее инициаторов всерьез посчитаться с этим «неудоб­ным фактом»), постольку уже сам акцент на их культурно-исторической противоположности должен был бы, согласно ос­новной идее вышеупомянутой статьи, воззвать к выбору — какой из этих двух фигур отдать предпочтение, открыв ей «зеленую улицу», а какую попытаться как-то обуздать, «окоротив» ее и ог­раничив возможности ее «самореализации». Иначе говоря, такая постановка вопроса уже предполагала определенную социально-экономическую, политическую и даже этическую оценку ситуа­ции, к которой привели спонтанные процессы, сопровождавшие перестройку, идеологи каковой упорно не желали «назвать кошку

467

кошкой», заменив эвфемизм «рыночная экономика» более точным (хотя и пугающим) определением «капитализм».

Но тем самым уже на первом этапе нашего — фактического! — поворота к капиталистической форме хозяйствования оказался официально «снятым» вопрос о двух радикально противополож­ных типах «хозяйственника», каждый из которых предлагал свою культурно-историческую версию «развития капитализма в России». Причем предлагал не на словах, как наши вчерашние преподава­тели «марксистской политэкономии» (в одночасье ставшие порази­тельно «твердокаменными» антимарксистами), а на деле — самой практикой нового способа хозяйствования. Так что уже тогда было из кого выбирать — нужно было лишь признать саму возможность подобного выбора, невзирая на все официальные умолчания, бло­кировавшие сам вопрос о нем, причем еще на дальних подступах к нему.

В этом и заключалась одна из «глубинно-психологических», так сказать, ошибок теоретиков и идеологов перестройки1, кото­рой — по принципу «обгон возможен только с левой стороны» — не преминули воспользоваться их политические соперники, «разре­шившие» капитализм в России не только де факто (что уже сде­лали, по сути, их предшественники), но и де юре, сумев извлечь из юридического признания свершившегося факта немалый поли­тический и идеологический эффект. Однако хотя во втором слу­чае, когда «кошка» уже во всеуслышание была названа кошкой, и возник уже весьма значительный слой людей, «материально» за­интересованных в том, чтобы осуществлять ельцински-гайдаровски-чубайсовскую «радикальную реформу» как капиталистическую революцию сверху, вопрос о выборе между двумя социальными типами капиталиста в России был вообще снят с повестки дня. Ибо радикальных реформаторов, изначально заинтересованных в том, чтобы извлечь из экономической реформы прежде всего и главным образом политический эффект («власть, власть и еще раз власть»), волновало не качество прокламируемого ими капи­тализма, а количество «капиталистов», лично обязанных им от­крывшимися возможностями стремительного обогащения, а пото­му готовых голосовать за них немедленно, «здесь и теперь». Тех, кто «валил» Горбачева и его команду с этих позиций, вопрос о двух качественно различных социокультурных типах капиталиста если и мог обеспокоить, то чисто негативно: сам факт его возник­новения в радикал-демократическом сознании был бы симптомом разложения этого сознания.

Однако на фоне этих двух политико-идеологических тенден­ций, по разным мотивам, но одинаково блокировавших непред-