§ 6. Стилистические возможности глагольных категорий

Выше, в связи с анализом местоимений, мы получили представ­ление о стилистическом эффекте транспозиций в области категории лица. Но глагол имеет более развитую систему словообразования и большее число грамматических категорий, чем какая-либо дру­гая часть речи. Соответственно априори можно утверждать, что его стилистический потенциал должен быть значительным.

Можно, по-видимому, утверждать, что важным средством экс­прессии здесь служит также транспозиция. Известно, например, что в живом, эмоциональном повествовании о событиях, происходивших в прошлом или ожидаемых в будущем, употребляют так называемое настоящее историческое. Бругман и Есперсен упо­требляют термин „настоящее драматическое". Настоящее драмати­ческое создает своего рода художественную иллюзию — о прош­лом рассказывается так, как будто оно разворачивается перед гла­зами читателя или слушателя.

Аналогичным образом продолженные формы настоящего, прошед­шего и будущего нередко употребляются в случаях, когда по харак­теру действия следовало бы употребить неопределенную форму.

Продолженные формы более эмоциональны. Они могут выражать мимолетное раздражение собеседников. В уже упоминавшемся раз­говоре Руфи и Джорджа Диллона эмоциональность этой сцены выявляется многими лингвистическими чертами, в том числе упо­треблением видо-временных форм глагола:

Ruth: You're burning yourself out. And for what? ...

George: You don't even begin to understand — you're no different from the rest. Burning myself out! You bet I'm burning myself out! I've been doing that for so many years now — and who in hell cares?

Продолженная форма употребляется здесь для действий, рас­крывающих характер персонажа и далеко не безразличных для говорящего.

Настоящее продолженное употребляется в разговоре также для выражения удивления, недоверия, возмущения словами собесед­ника, причем может использоваться повтор: Burning myself out! You bet I'm burning myself out! Сравните также: Everybody's being so damned considerate. (I. Shaw. The Young Lions)

Джимми Портер негодует на то, что ему приходится торговать в ларьке:

Jimmy: One day when I'm no longer spending my days run­ning a sweet-stall, I may write a book about us all.

(J. Osborne. Look Back in Anger)

Экспрессивность возникает здесь одновременно и на лексиче­ском и на грамматическом уровнях. Экспрессивно уже само сочета­ние to spend one's days; экспрессивно и употребление продолжен­ной формы, которая по ситуации необязательна.

Если ирония и недовольство выражаются переспросом, вопро­сительная форма сочетается со специальной интонацией: You're not really suggesting that ... are you? You're not trying to convince me that ...?

Негодование выражается имитацией недоверия. Слушатель де­лает вид, что не может поверить своим ушам.

Коннотативность видо-временных форм зависит от контекста.

Иногда продолженная форма, благодаря своей эмоционально­сти, оказывается более мягкой и вежливой, чем простое настоящее. Добрая миссис Элиот мягко говорит: I'd better show you the way. He's not feeling so good today.

Все рассмотренные случаи транспозиции имели эмоциональную выразительность, но транспозиция может также иметь и функцио­нал ьно-стилистический характер. В речевой характеристике героев может встретиться характерное для просторечия употребление фор­мы I,he, we ain't или I says, и это при рассказах об уже минувших событиях; или форма единственного числа has, is, was при подле­жащем во множественном числе: Times 'as changed. Транспози­ция может быть двойной, т. е. касаться форм и времени и числа, или одинарной — только времени, только лица.

Например (в той же пьесе):

J о s i е: Well, I'm doing it, aren't I? или:

Percy: ... But what about me? I'm going to look a proper bloody fool, aren't I?

В последнем примере интересно отметить, что Перси сперва в соответствии с литературной нормой употребляет обычную форму первого лица единственного числа, а в альтернативной части во­проса — форму множественного числа are.

Для перфектной формы глагола в просторечии характерен про­пуск вспомогательного глагола: You done me a hill turn: you done me hout of a contrac. (B. Shaw) В глаголах, где форма второго при­частия совпадает с формой прошедшего времени, это ведет к омони­мии и даже слиянию перфекта и имперфекта.

Различные функции могут иметь в художественном тексте арха­ичные глагольные формы. Они могут создавать колорит отдаленной эпохи или придавать торжественно-возвышенную окраску, или, напротив, соответствовать просторечию, поскольку эти старые формы сохранились в диалектах.

Для глагола в этом плане важны ставшие архаичными уже в XVII в. формы 2-го лица единственного числа настоящего времени на -st: dost, knowest, livest, hast; -th —для 3-го лица единственного числа: doth, knoweth, liveth; и в прошедшем времени: hadst, didst.

Грамматические формы сами по себе не отличаются образно­стью, но могут получить ее при повторе. Подобно тому как слово не равно самому себе в эмоционально-экспрессивном отношении, если оно повторено несколько раз, так и грамматические формы по­лучают стилистическую значимость при повторении и вообще при необычном распределении. В рассматриваемой нами сфере глагола особенно интересно в связи с этим обратить внимание на глаголы и глагольные формы с модальным значением. Понятно, что модальные значения особенно важны для стилистики уже потому, что передают отношение говорящего к сообщаемому: усиленное утверждение, вопрос, сомнение, отрицание, желательность, долженствование и т. д. Как модальные глаголы can, may, must, ought, shall, will, так и модальные частицы just, only и модальные слова заслужи­вают при толковании текста самого пристального внимания.

Для того чтобы уяснить себе это, рассмотрим только один част­ный, но достаточно характерный случай, а именно употребление shall в настойчивом утверждении. Заглавие стихотворения Дилана Томаса And Death Shall Have No Dominion выразительно формули­рует его основную тему. Это спор поэта со смертью. Стихотворе­ние состоит из трех строф, по девять строк каждая. Предложение And death shall have no dominion повторяется и в начале, и в конце каждой строфы. Такой кольцевой повтор выделяет основную мысль стихотворения и подчиняет ей архитектонику целого, так что все остальное становится развитием этой мысли. Мы рассмотрим только первую строфу. В ней говорится, что после смерти человек сливается с природой. Как бы ни было трагично положение человека в момент смерти, эта трагедия будет преодолена: безумным будет возвращен разум, а утонувшие поднимутся из глубин. Смерть не властна над ними — они будут жить в новой форме бытия. Трактовка смерти здесь не мистическая, а философская. Поскольку человек рассма­тривается как часть природы, он не исчезает бесследно. Рождение и смерть человека суть формы слияния его с природой. Сложно переплетающиеся образы первой части строфы раскрывают един­ство рождения и смерти.

AND DEATH SHALL HAVE NO DOMINION

And Death shall have no dominion.

Dead men naked they shall be one

With the man in the wind and the west moon;

When their bones are picked clean and the clean bones gone,

They shall have stars at elbow and foot;

Though they go mad they shall be sane,

Though they sink through the sea they shall rise again;

Though lovers be lost love shall not;

And death shall have no dominion.

Глагол shall, как известно, не чисто модальный. Древнеанглий­ский глагол sceal означал долженствование. В современном англий­ском shall употребляется в качестве вспомогательного глагола бу­дущего времени и, как правило, сохраняет модальность, будучи употреблен в будущем времени не для первого лица. Однако это правило соблюдается не очень строго. В приведенной строфе shall повторено восемь раз и тем самым дано крупным планом, полу­чает большую экспрессивность и актуализирует все заложенные в нем модальные возможности. Строфа похожа на пророчество и торжественное обещание. Особое распределение в контексте наде­ляет shall высокой экспрессивностью, и выражаемое им должен­ствование и настойчивое утверждение доминируют в этом стихотво­рении с большой силой.

Экспрессивность этого shall поддержана богатой конвергенцией. Помимо повторов, назовем анафорические параллельные конструк­ции в шестой, седьмой и восьмой строках и антитезу светлого и мрач­ного (сравните антонимы: mad :: sane, sink :: rise).