21. Литературная критика 1870 – 1880 годов.

1. Кулешов с. 298 – 301. + осн. теоретические постулаты из Вопроса 24

о народническом направлении.

2. Кулешов 349-351 – натуралистические течения критики.

22. Литературно-критическая позиция ф.М. Достоевского в статье «Пушкин».

Федор Мих. Достоевский (1821 – 1881) – писатель и мыслитель.

О Достоевском как представителе и идеологе «почвенничества»:

Идеологию «почвенничества» в первой половине 1860-х гг. разрабатывал Ф.М. Достоевский, который вместе с братом М.М. Достоевским в 1861 г. собрал небольшой круг единомышленников и организовал журнал «Время». Главной целью общественной деятельности Д. считает «слитие образованности и ее представителей с началом народным». Разделяя ключевые убеждения славянофилов, Д. писал о духовной самобытности русской нации, о ее противопоставленности европейской цивилизации. Однако, в отличие от славянофилов, Д. трактует реформы Петра I, при всей их неорганичности для народного сознания, явлением естественным и необходимым, привившим на русской почве начала грамотности и образованности. Д., по сути, продолжает развивать идеи «умеренного» славянофила И. Киреевского, рассуждая о всеевропейском и даже общечеловеческом потенциале русской духовности. Д. писал об «инстинкте общечеловечности» в русском народе, который «сочувствует всему человеческому вне различия национальности, крови и почвы».

Огромную роль в деле единения русского общества Д. отводит отечественной литературе, которая в лучших своих образцах демонстрирует глубинное постижение национальной духовности. Самобытный художественный талант Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Островского, Тургенева, Салтыкова-Щедрина проявляет богатство творческого мировосприятия русского народа.

О ст. «Пушкин» + цитаты из статьи:

Пушкин волновал худ. сознание Д. на прот. неск. 10-тий. Особенно много размышлял Д. о П. на стр. «Дневника писателя». По его словам, «о П. еще много и долго у нас говорить надо». Наиболее полно взгляд Д. на П. выражен в ст. «Пушкин». Первоначально это была речь, произнесенная в Мск в связи с открытием памятника П-у. Затем она была вкл-на в «Дневник писателя».

В речи сод-ся попытка дать совр. прочтение П-на. В речи на 1-ый план выдвинута идея об абсолютном, непреходящем значении П-на. «П. есть пророчество и указание», «П. явление невиданное и неслыханное, а по-нашему, и пророческое».

По-новому осмысливаются пушкинские герои. «Глубокую, совершенно русскую мысль» находит Д. в «Цыганах». Алеко из лит. героя превращен в общенациональный тип скитальца, «постоянно и надолго у нас, в нашей русской земле поселившийся». Эти «русские скитальцы» «если не ходят уже в наше время в цыганские таборы, то ударяются в социализм, веруя, что достигнут целей своих и счастья не только для себя самого, но и всемирного». В такой трактовке Алеко становится образом-символом, олицетворением нескольких поколений русской интеллигенции, начиная от лишних людей и заканчивая революционерами-народниками. Достоевский видит трагедию этого исторического типа в отрыве от нац. почвы. Люди типа Алеко ищут «спасения пока лишь преимущественно от явлений внешних», тогда как «правда прежде всего внутри его самого» («да и как понять ему это: он ведь в своей земле сам не свой, он уже целым веком отучен от труда, не имеет культуры, рос как институтка в закрытых стенах, обязанности исполнял странные и безотчетные»). Главный итоговый вывод этой части статьи: искания русской интеллигенции бесперспективны, если не будет найдено «русское решение вопроса» - выход на «спасительную дорогу смиренного общения с народом». Обращаясь к современникам, Д. восклицает: «Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве», «Победишь себя, усмиришь себя - и станешь свободен, и начнешь великое дело, и других свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь, наконец, народ свой и святую правду его».

Второй важнейший критический узел речи – пушкинская Татьяна. Как и Алеко, это характер русский, национальный. В скитальце Д. отмечал поиски «всемирной» правды, не только для себя, но и для других, в Т. ему близка ее способность к самопожертвованию. При характеристике Т. на первый план выдвигается проблема любви и долга. Известно, что для самого Д. это были нерасторжимые понятия. Поэтому счастье в его понимании «не в одних только наслаждениях любви, а и в высшей гармонии духа». Т. верна генералу, не оставляет его ради Онегина, потому что этого требует от нее долг (ведь честный человек не может «основать свое счастье на несчастье другого»). Такой «гармонии духа» нет ни у Алеко, ни у Онегина (который, в сущности, и есть Алеко). В Т. есть «нечто твердое и незыблемое, на что опирается ее душа»: «соприкосновение с родиной, с родным народом, с его святынею».

В осмыслении пушкинской героини Д. отталкивается от Белинского. Множество раз повторяется в различным смысловых вар-тах словосочетание «русская женщина», идущее от статей Б. Однако Т. в интерпретации Д. во много полемична по отношению к Т. Белинского. Б. осудил Татьяну за ее слова Онегину: «Но я другому отдана, я буду век ему верна». Б. писал: «Вот истинная гордость женской добродетели! Но я другому отдана, а не отдалась. Вечная верность – кому и в чем? Верность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности» («Сочинения Александра Пушкина», статья 8.). Другой подход у Д. Если Б. считал, что «отношения, не освящаемые любовью, в высшей степени безнравственны», то Д. усмотрел в предпочтении долга любви «нравственное разрешение этого вопроса». Как бы отвечая на вопрос Белинского, «кому и в чем» верна Т., Д. пишет: «Да, верная этому генералу, ее мужу. Пусть она вышла за него с отчаяния, но теперь он ее муж, и измена ее покроет его позором, стыдом и убьет его». В ответе Онегину проявляется русский нац. характер Т., которому свойственно, как считал Д., врожденное чувство справедливости.

От Т. сделан переход к народности П. Дальнейшее развитие получает тезис «о любви П. к народу русскому». Д. пишет: «И никогда еще ни один русский писатель не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как П.». Народность П. неотделима от его «всечеловечности»: «что такое сила духа русской народности, как не стремление ко всемирности и ко всечеловечности»? Д. обосновывает мысль о «всемирной отзывчивости» П., «об его умении перевоплощаться вполне в чужую национальность». П. выделен в этом отношении из всей мировой литературы, ибо «самые величайшие из европейских поэтов никогда не могла воплотить в себе с такой силой гений чужого народа». Эта особенность П. составляет вместе с тем «главнейшую способность нашей национальности». В речи Д. постоянно оперирует понятиями «всемирность» и «всечеловечность», говоря о настоящем и будущем России: «Ко всемирному, всечеловечески-братскому единению сердце русское изо всех народов наиболее предназначено». Д. в своей речи делает смелую попытку через фигуру П., через его лит. образы определить ведущие черты русской национальности вообще.