Глава 2

ПОЭЗИЯ ДАДА В ЦЮРИХЕ, БЕРЛИНЕ И ГАННОВЕРЕ (Балль, Хюльзенбек, Тцара, Хаусманн, Швиттерс и другие)

Многое из того, к чему пришли футуристы, прежде всего итальянские, было перенесено на новую швейцарско-германс­кую почву дадаизма. Так же, как и футуризм, дадаизм не ог­раничивался каким-либо одним видом творчества. Более того, наряду с футуризмом, движение дада стремилось распростра­нить свою гегемонию как можно шире, в область политики и социального устройства. В связи с этим дадаизм не может быть вписан лишь в контекст истории художественного искусства, но должен быть рассмотрен значительно шире. Сложность в однородном описании базовых принципов дадаизма, помимо вышеназванного, состоит ещё в двух факторах. Первый отме­чает историограф и участник дада Ханс Рихтер (Hans Richter) (1888-1976): «У дада не только не было программы, оно было против всех программ. Единственной программой дада было не иметь программы [...] и, в тот период истории, это было именно тем, что дало движению взрывную силу раскрыться во всех направлениях, освободившись от эстетических или соци­альных условностей. Такая абсолютная свобода от предубеж­дений была чем-то совершенно новым в истории искусства» («Dada not only had no programme, it was against all programmes. Dada's only programme was to have no programme [...] and, at that moment in history, it was just this that gave the movement its explosive power to unfold in all directions, free of aesthetic or social constraints. This absolute freedom from preconceptions was something quite new in the history of art»)¹⁰⁶.

¹⁰⁶ Richter H. Dada: Art and Anti-Art. — London: Thames and Hudson, 1997. — P. 34.

52

Разумеется, такая свобода от установленной программы (как в случае с футуризмом) позволяла максимально раскрыться в кругу дадаистов, но и остаться в этом кругу дадаистом. Для нас этот фактор имеет решающее значение, так как именно он объясняет великое многообразие поэтических практик внутри лишь одного движения. В этом смысле, дада — лучший при­мер отсутствия гомогенности.

Другим немаловажным фактором, мешающим односторон­ней трактовке дадаизма, является интернациональность движе­ния. Во-первых, оно изначально родилось в международной эмигрантской среде: в числе первых дадаистов были немцы (Хуго Ба*лль (Hugo Ball) (1886-1927), его жена Эмми Хеннингс (Emmy Hennings) (1885-1948); Рихард Хюльзенбек (Richard Huelsenbeck) (1892-1974); румыны (братья Марсель и Жорж Янко); румынский еврей Тристан Тцара (Tristan Tzara) (наст, имя Самуил Розеншток) (1896-1963)'⁰⁷; эльзасец франко-немец­кого происхождения Ханс (Жан) Арп (Hans Arp) (1887-1966), его жена швейцарка Софи Тойбер (Sophie Taeuber) (1889-1943) и австриец Вальтер Зернер (Walter Serner) (наст, имя Вальтер Зелигман) (1889-1942). Во-вторых, постепенно оно распрост­ранилось и в другие страны. Говоря о дадаизме, следует раз­личать, по меньшей мере, пять его ветвей: цюрихскую, берлин­скую, ганноверскую, парижскую и нью-йоркскую. И это — не учитывая менее крупные отделения дада в Женеве, Тироле, Кёльне, Голландии, его эпизодические проявления в других странах мира¹⁰⁸. Все эти отделения по-разному интерпретиро­вали концепции дадаизма, провозглашённые сначала в Цюри­хе, расширяя тем самым «картину мира» дадаистов и делая её многообразной.

¹⁰⁷ Имя Тристан было инспирировано героем оперы Р. Вагнера «Тристан и Изольда», а фамилия соответствует румынскому слову «jara» — страна, земля.

¹⁰⁸ Известный американский литературовед Джеральд Янечек находит прояв­ления дадаизма и в русской литературе. См.: Заумный футуризм и дадаизм в русской культуре. — Bern, 1991, а также The Eastern Dada Orbit: Russia, Georgia, Ukraine, Central Europe and Japan. — N. Y.: Hall, 1998 и антоло­гию Dada Russo: L' avanguardia fuori della Rivoluzione / A cura di M. Marzaduri. — Bologna: Cavaliere azzurro, 1984.

53

Хотя дадаизм — прежде всего особое «состояние духа» (как пи­сал идеолог дадаизма Рихард Хюльзенбек), а не ярлык, который можно прикрепить к отдельно взятым произведениям, всё-таки мы можем говорить о неком стилевом единстве, наиболее чётко раз­работанном в таких областях искусства, как литература и скульп­тура, а также в некоторых смешанных жанрах искусств. К после­дним относятся специфические виды творчества, развитые в рам­ках движения дада, например: фото и предметные коллажи, ассамбляжи, картины-манифесты, динамическая живопись (бес­предметное кино) и др. «Дадаизм приводит к неслыханным новым возможностям и формам выражения во всех видах искусств», — писал Хюльзенбек¹⁰⁹.

Но всё же дадаизм начинался как литературное движение¹¹⁰. Во-первых, как известно, его основали поэт Хуго Балль и его жена — художница и поэтесса Эмми Хеннингс. Чуть позже ини­циативу подхватили Тристан Тцара и Рихард Хюльзенбек, тоже поэты. Тем самым поэтическая доминанта дадаизма была пре­допределена ещё до его рождения и до изобретения соответству­ющего слова «дада», появившегося спустя два месяца после пер­вого вечера в «Кабаре Вольтер» — первой мекке цюрихских да­даистов.

Что касается самого слова, то литературность дадаизма особен­но наглядна. Можно сказать, что дадаизм начался со словотвор­чества. Впервые в истории искусства целое художественное на­правление нарекается почти выдуманным словом. Его происхож­дение до сих пор остаётся до конца невыясненным¹", так как приписываемое Тцаре «открытие» таинственного слова «дада» в словаре Ларусс опровергается записями в дневнике Балля и мно-

¹⁰⁹ Хюльзенбек Р. Дадаистский манифест 1918 года // Называть вещи своими именами. Программные выступления мастеров западноевропейской литера­туры 20 века. — М.: Прогресс, 1986. — С. 318.

"° «Здесь слово само стало делом», — написал Хуго Балль в «Манифесте к пер­вому вечеру дадаистов в Цюрихе» II Называть вещи своими именами. Про­граммные выступления мастеров западноевропейской литературы 20 века. — М.: Прогресс, 1986. — С. 317.

¹¹¹ Блестящее исследование этого вопроса принадлежит Джону Элдерфилду в статье «Dada: the mystery of the word». См.: Ball H. Flight out of time / Edited and with introduction by John Elderfield. — Berkley, Los Angeles, London: University of California Press, 1996. — P. 238.

54

гими указаниями Хюльзенбека"². Так, в своей книге «En Avant Dada» (1920) Хюльзенбек пишет, что это слово было случайно найдено им и Хуго Баллем на первой попавшейся странице немец­ко-французского словаря Ларусса"³. Таким образом, на примере происхождения слова подчёркивается особая роль случая, спон­танности, или (если пользоваться музыкальной терминологией), алеаторики как характерной черты всего движения. Такая трак­товка, разумеется, была выгодна теоретикам группы по концеп­туальным причинам.

Если же считать всё-таки, что слово это либо специально было найдено в словаре, либо было предложено кем-то из первооткры­вателей направления, то имеет смысл привести его значения. 18 апреля 1916 года основатель «Кабаре Вольтер» Хуго Балль запи­сывает в своём дневнике: «Дада в румынском значит — да, да, во французском — лошадку-качалку и лошадку на палочке. Для нем­ца это символ нелепой наивности и чадолюбивой привязанности к детской коляске»¹¹⁴. А в «.Манифесте 1918 года» наиболее зна­менитая фигура цюрихского, а позже парижского дадаизма, «тру-

¹¹² Сам Тцара записал 18 апреля 1916 года, что «Слово было рождено, неиз­вестно как» (Альманах Дада. — М.: Гилея, 2000. С. 13). При этом всю пос­ледующую жизнь он старался доказать обратное — свою непосредствен­ную причастность к созданию понятия, ставшего столь значимым. А скульп­тор Ханс Арп ещё более запутывает ситуацию. В «Dada аи grand air» он, явно иронически, сообщает: «Настоящим я заверяю, что Тцара изобрёл слово Дада 6 февраля 1916 года, в 6 часов вечера. Я был тогда со своими 12 детьми, когда Тцара впервые произнёс это слово [...] случилось это в Кафе на Террасе в Цюрихе, и я всовывал бриошь в свою левую ноздрю». (Цит. по: Ribemont-Dessaignes G. History of Dada (1931) // The Dada Painters and Poets: An Anthology / Ed. by Robert Motherwell. — Cambridge, Massachusetts and London, England: The Belknap Press of Harvard University Press, 1988. — P. 101-102).

¹¹¹ Парадоксально, но в работе Хюльзенбека «En Avant Dada: A History of Dadaism» (1920) содержится его замечание о том, что выбор слова «дада» не случаен, но «выборочно-метафизичен» (selective-metaphysical) (The Dada Painters and Poets: An Anthology / Ed. by Robert Motherwell. — Cambridge, Massachusetts and London, England: The Belknap Press of Harvard University Press, 1988. — P. 31). Такое расхождение в трактовке лишь подтверждает невозможность выяснения первоисточника.

¹¹⁴ Ball H. Flight out of time: a Dada diary. — Berkeley: University of California Press, 1996. — P. 63. Цит по: Альманах Дада. — М.: Гилея, 2000. — С. 125 (перевод М. Изюмской).

55

бадур и бонвиван» Тристан Тцара писал: «Из газет можно узнать, что негры племени Кру называют хвост священной коровы сло­вом дада. Куб и мать, в определённой области Италии — дада. Деревянная лошадка, кормилица, двойное утверждение на русском и румынском тоже дада» («Aus den Zeitungen erfart man, daB die Kruneger den Schwanz einer heiligen Kuh: Dada nennen. Der Wiirfel und die Mutter in einer gewissen Gegend Italiens: Dada. Ein Holzpferd, die Amme, doppelte Bejahung im Russischen und Rumanischen: Dada»)"⁵.

Тем не менее, все эти этимологические объяснения оказывают­ся мало полезными, ибо, по всей видимости, сложно найти более простое и наивное сочетание букв, чем, не то в детском лепетании, не то в слове — «дада». Это дадаистам и было нужно и всячески ими подчёркивалось. «Дада ничего не означает», — жирно выде­лил Тцара в том же манифесте. «Дада — психология, дада — ли­тература, дада — буржуазия, и вы, уважаемые поэты, творившие при помощи слов, но никогда не творившие само слово, — вы тоже дада. Дада — мировая война и бесконечность. Дада — ре­волюция и отсутствие начала»"⁶. Пожалуй, не нашлось такого дадаиста, который бы не счёл нужным поупражняться на тему «Что есть дада?», и эти упражнения тоже можно было бы отнести к отдельному виду литературного «дада творчества». «Это просто кинутое в европейский оборот бессмысленное словечко, которым можно жонглировать a 1'aise, примышляя значения, присоединяя суффиксы, создавая сложные слова, производящие иллюзию пред­метности...»"⁷, — резюмировал Роман Якобсон в своём западном очерке. Но вместе с тем нельзя не признать, что слово очень удач­но с точки зрения «понятности» любым носителям языка в разных странах. То, что слово «дада» носит интернациональный оттенок, первым заметил Балль ещё в «Манифесте к первому вечеру дадаи­стов в Цюрихе» (1916). Тогда он ещё не знал, что это интернацио­нальное слово станет впоследствии обозначением международно-

¹¹⁵ Tzara Т. Manifest Dada 1918 // Dada Zurich. Texte, Manifeste, Dokumente. — Stuttgart: Philipp Reclam, 1995. — S. 37.

'"' Балль Х. Манифест к первому вечеру дадаистов в Цюрихе // Называть вещи своими именами. Программные выступления мастеров западноевропейской литературы 20 века. — М.: Прогресс, 1986. — С. 316.

¹¹⁷ Якобсон Р. Письма с Запада. Дада // Якобсон Р. Работы по поэтике: Пере­воды / Сост. и общ. ред. М. Л. Гаспарова. — М.: Прогресс, 1987. — С. 432.

56

го художественного явления. Таким образом, фактор интернаци­ональности сыграл в эстетике дадаизма большую роль. Безуслов­но, это обстоятельство (как и «фактор алеаторики») концептуаль­но согласовывалось со всей программой дадаистов, в том числе с поэтической.

В Цюрихе первым шагам дадаизма соответствовали и первые стихотворные опыты. Как и всё искусство дадаизма, они склады­вались весьма парадоксальным образом: с одной стороны, как результат переосмысления и интерпретации эстетики экспрессио­низма и программных заявлений итальянского футуризма; с дру­гой стороны, как отрицательная реакция на них. Это своего рода двойное отрицание, так до конца и не ставшее утверждением. Как писал Рихтер: «...яростное anti, anti, anti соединилось с настоль­ко же страстным pro, pro, pro» («...a raging anti, anti, anti, linked with an equally passionate pro, pro, pro!»)"⁸. Такая противоречи­вость привела, в конце концов, к полной ассимиляции музыкаль­ной и поэтической программы футуристов, а также многих идей­ных установок, провозглашённых итальянцами в начале 10-х го­дов, и, одновременно, к общему отрицанию футуризма в целом. Что касается экспрессионизма, то его влияние было скорее под­сознательным, так как практически все участники немецкого и швейцарского дада прошли его школу. Впоследствии мало кто из них желал оставаться в лоне этих движений, считать себя их про­должателями. И всё же, черты названных течений (в том числе и символизма), легко различаются в творчестве многих дадаистов.