33. М. Фуко:

структуралистская программа исследования культуры

• М. Фуко об эпистемических конфигурациях знания в истории евро пейской культуры.

• Ренессансная эпистема: сопричастность языка миру и мира языку.

• Классическая эпистема: соизмерение слов и вещей посредством тож деств и различий.

• Современная эпистема и ее трансценденталии: «жизнь», «труд» «язык».

• Проблема человека в контексте современной эпистемы и перспекти вы «смерти субъекта».

Основная литература

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. М., 1994. С. 34—36, 62, 101 — 105, 111 — 125, 168—180.

Дополнительная литература

Автономова Н.С. Философские проблемы структурного анализа в гуманитар­ных науках. М., 1977. ДелезЖ. Фуко. М., 1998.

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук <М., 1994. С. 34—36>

В каждой культуре между использованием того, что можно было бы на­звать упорядочивающими кодами, и размышлениями о порядке располагается чистая практика порядка и его способов бытия.

В предлагаемом исследовании мы бы хотели проанализировать именно эту практику. Речь идет о том, чтобы показать, как она смогла сложиться, начиная с XVI столетия, в недрах такой культуры, как наша: каким образом наша культура, преодолевая сопротивление языка в его непосредственном существовании, природных существ, какими они воспринимались и группи­решались, и проводившихся обменов, зафиксировала наличие элементов по­рядка и то, что проявлениям этого порядка обмены обязаны своими законами, живые существа — своей регулярностью, слова — своим сцеплением и спо­собностью выражать представления; какие проявления порядка были при­знаны, установлены, связаны с пространством и временем для того, чтобы образовать положительный фундамент знаний, развивавшихся в грамматике и в филологии, в естественной истории и в биологии, в исследовании богатств и в политической экономии. Ясно, что такой анализ не есть история идей или наук; это, скорее, исследование, цель которого — выяснить: исходя из чего стали возможными познания и теории; в соответствии с каким пространством порядка конструировалось знание; на основе какого исторического a priori и в стихии какой позитивности идеи могли появиться, науки — сложиться, опыт — получить отражение в философских системах, рациональности — сформироваться, а затем, возможно, вскоре распасться и исчезнуть. Следо­вательно, здесь знания не будут рассматриваться в их развитии к объектив­ности, которую наша современная наука может наконец признать за собой; нам бы хотелось выявить эпистемологическое поле, эпистему, в которой познания, рассматриваемые вне всякого критерия их рациональной ценности или объективности их форм, утверждают свою позитивность и обнаруживают таким образом историю, являющуюся не историей их нарастающего совер­шенствования, а, скорее, историей условий, их возможности; то, что должно выявиться в ходе изложения, это появляющиеся в пространстве знания кон­фигурации, обусловившие всевозможные формы эмпирического познания. Речь идет не столько об истории в традиционном смысле слова, сколько о какой-то разновидности «археологии».

Но это археологическое исследование обнаруживает два крупных разрыва в эпистеме западной культуры: во-первых, разрыв, знаменующий начало клас­сической эпохи (около середины XVII века), а во-вторых, тот, которым в на­чале XIX века обозначается порог нашей современности. Порядок, на основе которого мы мыслим, имеет иной способ бытия, чем порядок, присущий клас­сической эпохе. Если нам и может казаться, что происходит почти непрерыв­ное движение европейского ratio, начиная с Возрождения и вплоть до наших дней; если мы и можем полагать, что более или менее улучшенная классифи­кация Линнея в целом может сохранять какую-то значимость; что теория сто­имости Кондильяка частично воспроизводится в маргинализме XIX века; что Кейнс прекрасно сознавал сходство своих анализов с анализами Кантильона; что направленность Всеобщей грамматики (выраженная у авторов Пор-Ро-яля или у Бозе) не слишком далека от нашей современной лингвистики, — то, так или иначе, вся эта квазинепрерывность на уровне идей и тем, несомненно, оказывается исключительно поверхностным явлением; на археологическом же уровне выясняется, что система позитивностей изменилась во всем своем объеме на стыке XVIII и XIX веков. Дело не в предполагаемом прогрессе ра­зума, а в том, что существенно изменился способ бытия, вещей и порядка, ко­торый, распределяя их, предоставляет познанию. Если естественная история Турнефора, Линнея и Бюффона и соотносится с чем-то иным, чем она сама, то не с биологией, не со сравнительной анатомией Кювье или с эволюцион­ной теорией Дарвина, а со всеобщей грамматикой Бозе, с анализами денег и богатства, сделанными Лоу, Вероной де Форбонне или Тюрго. Возможно, что познания умножают друг друга, идеи трансформируются и взаимодействуют (но как? — историки нам этого пока не сказали); во всяком случае, с опреде­ленностью можно сказать одно: археология, обращаясь к общему пространс­тву знания, определяет синхронные системы, а также ряд мутаций, необходи­мых и достаточных для того, чтобы очертить порог новой позитивности.

Таким образом, анализ раскрыл связь, которая существовала в течение всей классической эпохи между теорией представления и теориями языка, природ­ных классов, богатства и стоимости. Начиная с XIX века именно эта конфигу­рация радикально изменяется: исчезает теория представления как всеобщая основа всех возможных порядков; язык как спонтанно сложившаяся таблица и первичная сетка вещей, как необходимый этап между представлением и фор­мами бытия в свою очередь также сходит на нет; в суть вещей проникает глу­бокая историчность, которая изолирует и определяет их в присущей им связи, придает им обусловленные непрерывностью времени формы порядка; анализ обращения и денег уступает место исследованию производства; изучение орга­низма заменяет установление таксономических признаков; а главное — язык утрачивает свое привилегированное место и сам в свою очередь становится историческим образованием, связанным со всей толщей своего прошлого. Но по мере того как вещи замыкаются на самих себе, не требуя в качестве прин­ципа своей умопостигаемости ничего, кроме своего становления, и покидая пространство представления, человек в свою очередь впервые вступает в сфе­ру западного знания. Странным образом человек, познание которого для неис­кушенного взгляда кажется самым древним исследованием со времен Сокра­та, есть, несомненно, не более чем некий разрыв в порядке вещей, во всяком случае, конфигурация, очерченная тем современным положением, которое он занял ныне в сфере знания. Отсюда произошли все химеры новых типов гу­манизма, все упрощения «антропологии», понимаемой как общее, полупози­тивное, полуфилософское размышление о человеке. Тем не менее утешает и приносит глубокое успокоение мысль о том, что человек всего лишь недавнее изобретение, образование, которому нет и двух веков, малый холмик в поле нашего знания, и что он исчезнет, как только оно примет новую форму.

«Археологическое» исследование европейской культуры обнаруживает в развитии ее эпистемы два крупных разрыва. Назовите их.

Назовите предметные области, в рамках исследования которых сформировались эпистемические конфигурации западноевропейской культуры.