Глава 3. «белая стая»: ощущение личной жизни как жизни национальной

3.1 Смысловой стержень книги «Белая стая»

Поворотным моментом в творческой биографии Ахматовой стал вышедший в 1917 году сборник «Белая стая». В этой книге резко усилилась религиозность Ахматовой, всегда важная для нее, хотя не во всем ортодоксально православная. Мотив памяти приобрел новый, во многом надличностный характер. Происходит окончательное утверждение женщины не в качестве объекта любовного чувства, а в качестве лирической героини. Современники часто отожествляли Ахматову с ее лирической героиней. Однако на деле лирические героини ее поэзии - различные ипостаси русской женщины [11, с. 58]. Замечательным достижением Ахматовой стал её третий сборник стихотворений - «Белая стая» (1917). В нём она вышла за пределы личных переживаний, и в ее лирику вошли темы современной жизни. Принципиальное отличие стиля «Белой стаи» от манеры «Вечера» и «Четок» проявилось в резком переломе ахматовского творчества, что связано с пристальным вниманием поэтессы к явлениям русской действительности 1914-1917 годов. Поэт оставляет далеко за собой круг интимных переживаний, изменчивых настроений, изысканных эмоций и прихотливых напевов. Он становится строже, суровее и сильнее. Он выходит под открытое небо, и от соленого ветра и степного воздуха растет и крепнет его голос. В его поэтическом репертуаре появляются образы Родины, отдается глухой гул войны, слышится тихий шепот молитвы. Сборники имеют как сходства, так и различия. Сходство состоит в религиозных мотивах и их связи с интимным. А различия в переходе от интимного переживания к общественному, который появляется в «Белой стае». Стихи написаны в Слепнево, что в 15 километрах от Бежецка Тверской губернии, и в них, в «Белой стае», преобразуется и любовная лирика Ахматовой. Целый цикл стихотворений (17 произведений), обращенных к возлюбленному (Б. Анрепу), дышит неподдельной страстью, проникнутой сильной, всепобеждающей любовью. Всплески чувств взметаются до небес, и мы часто ощущаем присутствие в этих стихах космоса. Уже в миниатюре «Чернеет дорога приморского сада...» возникает такой образ возвышенного:

И легкие месяцы будут над нами,

Как снежные звезды, лететь [1, с. 86].

Эти стихи были положены на музыку, и романс в исполнении А. Вертинского приобрел огромную популярность. Нас покоряют строки, где говорится о предощущении счастья, о предназначенности любящих друг другу, о готовности отдаться громадному чувству:

Всё тебе: и молитва дневная,

И бессонницы млеющий жар,

И стихов моих белая стая,

И очей моих синий пожар [1, с. 86].

Здесь запечатлены среднерусские пейзажи: распахнутые поля холмистой местности, трясины, мельницы, бесконечные хлеба. В стихи Ахматовой вошли «влажный весенний плющ», тусклый синий цвет неба, «крики журавлей и черные поля», осенние узкие дороги, работающие в полях жницы, моросящий дождик, «липы шумные и вязы», черные кресты. А вместе с этими скромными деталями ландшафта пришло ощущение родной страны, Родины, появились нежные признания в любви «сладостной земле». Автор сумел услышать и передать в стихах чувства народа и свою причастность к ним:

Только нашей земли не разделит

На потеху себе супостат:

Богородица белый расстелет

Над скорбями великими плат [1, с. 89].

Так звучали стихи, содержащие отклик на начавшуюся первую мировую войну. Одно из стихотворений сборника уже в самом заголовке запечатлело скорбную дату начала войны - «Памяти 19 июля 1914». Ахматова, как и все русские люди, тяжело переживает кошмар происходящего на родной земле. Об этом она говорит уже в первых строках своего стихотворения:

Мы на сто лет состарились, и это

Тогда случилось в час один... [1, с. 106].

Поэт прибегает к гиперболе, тем более выразительной, что вторая строка «сжимает» все переживания в один час. Ахматова не стремится к пафосным интонациям, избегает восклицаний. Она избирает тон спокойного рассказа и неторопливого описания открывшегося глазам пейзажа. Тут нет ни одного переноса, интонационного слома, все эпично и просто:

Короткое уже кончалось лето,

Дымилось тело вспаханных равнин [1, с. 107].

Но язык этого рассказа лишен прозаичности, привычной будничности, стертости. Это язык высокой поэзии, значительный, богатый изобразительными средствами: метафорами («дымилось тело... равнин»), эпитетами («тихая дорога»), сравнениями («как груз отныне лишний»). Неожиданно прервав на многоточии свое описание, автор сменяет его на горестно-лирическое признание:

Закрыв лицо, я умоляла Бога

До первой битвы умертвить меня [1, с. 106].

На миг возникает отдаленная ассоциация с пушкинским «Пророком», где шестикрылый серафим «умерщвляет» поэта-пророка, чтобы он обрел слух, зрение и голос. Но у Ахматовой своя вариация. Её героиня сама умоляет Бога умертвить ее, чтобы ничего не видеть и не слышать в пору войны. А затем следует нечто аналогичное тому, что происходит с пророком. Поэт лишается способности творить в привычном духе:

Из памяти, как груз отныне лишний,

Исчезли тени песен и страстей [1, с. 106].

«Изнеженная лира», как у Пушкина, оказывается разбитой. И проделывает такие преобразования в душе героини сам Бог, который велит ее памяти запечатлеть ужасы войны. Пятистопный ямб стихов звучит теперь торжественно и величественно:

Ей - опустевшей - приказал Всевышний

Стать страшной книгой грозовых вестей [1, с. 106].

Обращение к пушкинской традиции помогло автору выразить свою боль в связи с войной и задуматься о новом назначении поэта и поэзии в годы человеческих страданий. В «Молитве» Ахматова признается, что готова пожертвовать всем дорогим в своей жизни, способна вынести годы недуга,

Чтобы туча над темной Россией

Стала облаком в славе лучей. [1, с. 99].

В «Белой стае» происходят значительные изменения и в сфере элегической лирики. Она обретает философское наполнение. В этом можно убедиться, остановившись на стихотворении «Уединение». В нём можно увидеть несколько планов, как бы наложенных один на другой. Первый план - автобиографический. Он заявлен в самом начале стихотворения и обнаруживает себя в отдельных скупых деталях:

Так много камней брошено в меня,

Что ни один из них уже не страшен... [1, с. 73] -

так начинает свой монолог Ахматова. За этими строчками открывается человеческая судьба, уже само начало которой отмечено суровым драматизмом. Это и расхождение с близкими, и «брошенность» другом, и клеветнические домыслы, и многое другое... В упомянутой далее усадьбе, ставшей «западней», лирическая героиня предстает как узница, тоскующая о свободе. Тут невольно возникает ассоциация с пушкинским «Узником», вступающим в диалог с вольной птицей, зовущей улететь. В стихотворении Ахматовой родственную функцию собеседника выполняет голубь («И голубь ест из рук моих пшеницу...»).

Но за этим автобиографическим планом скрывается второй: раскрытие темы поэта, способного своим творчеством преобразовывать действительность. Силою своего воображения и вдохновения Ахматова перестроила свою «западню» в «стройную башню»:

И стройной башней стала западня,

Высокою среди высоких башен [1, с. 74].

Поразительно это умение увидеть «низменную» действительность как мир возвышенного. Дважды повторяет автор слово «высокая» и передает преувеличенную вытянутость своей башни и ее устремлённость вверх. Но это вовсе не «башня из слоновой кости», где творец отъединен от мира глухими стенами. И эта «башня» не похожа на ту, что была у Вяч. Иванова. Тут мир творческого уединения и одновременно - место для принятия всех ветров и красок жизни, чтобы дать им отклик:

Отсюда раньше вижу я зарю,

Здесь солнца луч последний торжествует [1, с. 74].

Возникает новая ассоциация - со стихотворением сборника «Вечер» «Молюсь оконному лучу» [1, с. 23] и с образом из «Вечера» В.А. Жуковского - «последний луч зари на башне умирает...». Но если у поэта XIX века в его элегии луч «умирает», то у Ахматовой он «торжествует», что характерно для жизнеутверждающего мироощущения автора. Вдохновенный труд подготавливает встречу с музой, которая сама должна продолжить начатое поэтом творение. За вторым планом приоткрывается ещё один - мифологический. Возникает ассоциация с Данаей, заключенной в башню ее отцом Акрисием. И Ахматова делает свою героиню затворницей именно башни. Теперь по-новому раскрывается смысл того, почему плодоносный «солнца луч» в стихотворении не гаснет, а торжествует. Это жизнь, любовь и творчество утверждают себя вопреки плену.

Есть в шедевре Ахматовой и ещё один план - начало сюжета о евангельской грешнице, побиваемой камнями. Мотив этот не развит, он обрывается, чтобы уступить место другим, но гордое торжество героини в стихотворении очевидно. Наложение всех этих планов и сплетение их в едином тексте сделало произведение удивительно многослойным.

Итак, внешние и внутренние диссонансы, ставшие в «Вечере» и «Четках» катализатором самосовершенствования, в «Белой стае» предстают как показатели духовного роста лирической героини - постигшей в них Промысел Божий. Все основные мотивы, постепенно видоизменяющиеся от книги к книге, отныне получают сугубо духовную интерпретацию. «Белая стая» является своеобразной панорамой многогранного самопроявления окрепшего духа личности.