III.2.3. Жанр элегии и элегика в.К.Тредиаковского

Лирическое «я», по-разному, но ярко заявившее себя в диалоге жанров сатиры и оды, находит свое выражение и в суверенной художественной области так называемых «средних» жанров, ведущим из которых оказывается элегия.

История возникновения элегии, как и оды, восходит еще к античности.

На первом этапе типология жанра и его тематические «русла» определились в Древней Греции: элегия героико-патриотическая (Каллин Эфесский), любовная (Сафо, Мимнерм), философская (Солон). К античной традиции восходит и «скорбное начало» - неотъемлемый атрибут классической элегии: изначально элегия возникла из обрядовых похоронных плачей и причитаний, исполняемых под флейту¹. В русской литературе второй половины XVIII века из древнегреческих элегиков особенно ценился Мимнерм - пафос его лирики оказался очень близок сентиментализму: «В Кифере более Гомера знаменит Вздыхающий Мимнерм: он лучше знал любиться. Нет, Муза не бежит сообщества любви. Охотно странствует она ее стезею...» - как писал один из основателей русского сентиментализма Михаил Муравьев.

Следующим этапом в развитии жанра можно считать древнеримскую элегию, в центре которой уже - личность самого автора, всегда описывающего собственные переживания, события своей жизни. Субъективный харак­тер римской элегии отличает ее от повествовательной любовной элегии на мифологические темы, которую культивировали эллинисти­ческие поэты. Особенно органично было воспринято русскими лириками XVIII – начала XIX столетий поэтическое наследие одного из крупнейших мастеров древ­неримской элегии Альбия Тибулла. Со временем элегический стих в России вообще начинает осоз­наваться литературно-эстетической мыслью как «Тибуллов размер».

Европейский классицизм достаточно сузил границы «элегического канона» - как писал Буало в «Поэтическом искусстве»: «В одеждах траур­ных, потупя взор уныло, Элегия, скорбя, над гробом слезы льет…». В сущности, ту же мысль повторяет и один из первых отечественных теоретиков искусства - В.К.Тредиаковский: «Слово элегия происходит от греческого …, и значит: стих плачевный и печальный… Подлинно, хотя важное, хотя что любовное, пишется в элегии; однако всегда плачевною и печальною речью то чинится…». С незначительными изме­нениями формула эта перейдет и в «поэтики» первых десятилетий XIX века: "Елегия, определенная в начале своего изобретения к стенанию и слезам, занималась только одними несчастиями…» - так определял сущность жанра Н.Ф.Остолопов.

Строгий канон, при условии непременного сохранения в элегии «скорбного пафоса», допускал два основных типа жанра: элегия с общемедитативным, нравственно-философским уклоном - и элегия собственно любовная. Василий Тредиаковский, следуя отчасти за европейским каноном, так обосновал это деление для отечественной словесности: «Елегию разделяют на Треническую и Еротическую. Треническая описывает печаль, болезнь, и всякое несчаст­ливое приключение; Еротическая занимается одною только любовию, и всеми от любви происходящими следствиями». В европей­ской литературе нового времени обе разновидности жанра были представлены достаточно широко: философская ветвь, связанная с осмыслением феноменов природы, смерти, бытия человека - в Англии и Германии (Томсон, Грей, Гете), элегия по преимуществу с любовной тематикой - во Франции (Парни).

Другая грань общей картины жанра - так называемая «философия уединения». Именно она вызывала к жизни, по-новому стимулировала лирическую медитацию, лирическую исповедь поэта (доходя порой до трагизма, особенно если элегия обращалась к каким-либо неразрешимым вопросам, на грани жизни и смерти).

Значительную роль в формировании национальной русской элегии сыграла ее связь с фольклором: в частности, обращение к народной семейно-бытовой и любовной лирике, причитаниям и плачам. К народной песне нередко восходит и использование в литературных элегиях образов природы.

Подходы к осмыслению элегии в России наметились еще на заре XVIII столетия, когда отечественная традиция знала только торжест­венно-панегирические опыты в этом роде С.Полоцкого и поэтов его школы. Первое новое слово - трактовка жанра в трактате Ф.Прокоповича «De artre Poetica» (1705): « Элегия … есть некое печаль­ное поэтическое произведение..., ей всего больше подходит содержание, исполненное переживаний, гнева, любви, радости, скор­би...». Настаивая на «переживании» как основном содер­жании жанра, Ф.Прокопович во многом расширял границы элегии. Такая трактовка жанра делает принципиально возможным внести в его со­держание всю область человеческих переживаний от «гнева» до «радости» и «скорби».

Первые художественно значимые русские элегии Нового времени принадлежат перу Василия Кирилловича Тредиаковского (1703-1769). В его творчестве жанр превращается в одну из основ общего поэтического мировоззрения. В связи с последним моментом видный исследователь русской литературы XVIII века, Г.А.Гуковский, в ряде своих работ говорил уже о своеобразной «элегике» - системе, включающей и разные тематические виды жанра элегии, и элегические мотивы в произведениях смежных с элегией жанров.

Элегия незримо сопровождала Василия Тредиаковского в печальной его судьбе от начала и до конца его литературного пути: от «Элегии…» на смерть Петра Великого (1725) до переложений псалмов в 1750-1760-е годы. В 1735 году в приложении к «Новому и краткому способу…» поэт обосновал и теорию столь близкого ему духовно жанра, выделив лирическую («еротическую») и философскую («треническую») разновидности¹.

На 1727-1730-е годы приходятся первые оригинальные эксперименты Тредиаковского-лирика в жанре любовной элегии – в романе «Езда в остров Любви». Найдя свою возлюбленную Аминту, Тирсис на коленях так исповедуется ей в своих чувствах:

Будь жестока, будь упорна,

Будь спесива, несговорна;

Буде от ныне могу еще осердиться,

То мой гнев в моем сердце имеет храниться.

………………………………………………..

Но вы не увидите мое сердце смело,

Чтобы оно противу вас когда зашумело…

Очень важна сознательная ориентация писателя в ряде случаев названий произведений элегической поэтики на фольклор: «Тоска любовницына…», «Плач одного любовника…».

Программны «Элегия I» и «Элегия II». Обе они выстроены тоже как «плач» - пространный и скорбный лирический монолог об утрате самого сокровенного для души:

Не возможно сердцу, ах! не иметь печали;

Очи такожде еще плакать не престали:

Друга милого весьма не могу забыти,

Без которого теперь надлежит мне жити…

(«Элегия I»)

Кто толь бедному подаст помощи мне руку?

Кто и может облегчить, ах! сердечну муку?

(«Элегия II»)

В итоге в лирико-философском творчестве Тредиаковского постепенно складывается несколько типологических «ветвей» в едином элегическом жанре:

а) элегия любовная / лирическая (все приведенные нами выше примеры связаны как раз с ней);

б) элегия гражданская («Элегия…» на смерть Петра Первого, «Стихи похвальные России»);

в) элегия философская². Элегическое начало именно здесь становится сквозным в поэтике писателя, все определяющим.

Наиболее полно основные новации Тредиаковского в философской элегии раскрылись в предпринятом им поэтическом переложении Псалтири. Среди многих других, вошла в русскую литературу Нового времени благодаря этим стихотворениям Тредиаковского библейская тема поэта-пророка. Лирическим прощанием и завещанием поэта звучат строки:

Вонми, о! небо, и реку,

Земля да слышит уст глаголы:

Как дождь я словом потеку;

И снидут, как роса к цветку,

Мои вещания на долы…

(«Парафразис вторыя песни Моисеевы», 1752)