1, 2, 3, 4, 5 – Состояния духовного кризиса;

6, 7, 8, 9 – Состояния идеологического перелома

Из этой схемы видно, что религиозный и светский идеалы, с одной стороны, взаимоисключают²⁴⁹, а с другой – предполагают друг друга. Рост веры в естественного человека приводит к падению веры в сверхъестественного человека. Но по достижении некоторого критического значения (характеризуемого в повседневной жизни как «духовный кризис») наступает перелом и тогда падение веры в естественного человека (в частности, в собственные силы) закономерно приводит к росту веры в сверхъестественного человека. Но тоже только до определенного состояния, по достижении которого начинается обратный процесс. Таким образом, взлеты и падения как светских, так и религиозных идеалов проявляются во взаимной передаче друг другу своеобразной эстафеты «смысла жизни».

Яркой иллюстрацией указанной закономерности является эволюция духовного состояния крупных политических лидеров, оказывающих большое влияние на ход всемирной истории. Так, 23 июня 1812 г. перед началом вторжения наполеоновской армии в Россию произошло одно с первого взгляда малозначительное событие, которое, однако, было воспринято современниками как зловещее предзнаменование будущего поражения²⁵⁰. Когда император верхом на своей знаменитой белой лошади объезжал готовую к походу Великую Армию, внезапно ему перебежал дорогу заяц и испуганная лошадь опрокинула седока. Наблюдатели восприняли этот эпизод как грозное предостережение, посылаемое сверхъестественной реальностью. Тем не менее, Наполеон так был уверен в своих силах, что не отказался от первоначального решения. Очевидно, что вера в естественного человека в этом случае подавила веру в возможность сверхъестественного вмешательства.

Спустя столетие (в июле 1942 г.) кто-то из военных в окружении Гитлера обратил внимание на близость дат вторжения в Россию в 1812 г. и 1941 г. и на сходство в поражении армии Наполеона зимой 1812 и армии Гитлера зимой 1941. Указанное обстоятельство тоже было истолковано как грозное предзнаменование будущего поражения. Но опять-таки после успехов немецких войск в летнюю кампанию 1942 г. к Гитлеру вернулась вся его былая самоуверенность, и он решил продолжать наступление, презрительно посмеиваясь над человеческими предрассудками²⁵¹.

Но тот же политический лидер после тяжелых поражений, связанных с его первоначальными идеологическими установками, обычно впадает в такой мистический транс, который характерен для фанатического последователя соответствующего религиозного идеала. Нечто подобное произошло с Наполеоном. После того как на смену победам пришли поражения и он оказался в заключении на о. Св. Елены, от его симпатий к светским идеалам (навеянным Французской революцией XVIII в. с ее «Культом Разума») не осталось и следа и он стал ревностным христианином²⁵².

Итак, любая религиозная доктрина как учение о некотором религиозном идеале (вместе с его моральными нормативами) подвержена эволюции, отражающей закон самоорганизации идеалов. Эта самоорганизация проявляется в дифференцирующих и интегративных тенденциях, которым подвергаются идеалы, независимо от сопротивления, оказываемого этой эволюции фанатическими последователями соответствующего идеала (борьба религиозной ортодоксии с религиозным реформизмом). Включение религиозных идеалов в сферу действия указанного закона приводит к существенно новому подходу к традиционной проблеме спасения человеческой личности, которая, как мы видели, находится в центре религиозного мышления.

в) Синергетическая интерпретация понятий «рая» и «ада»

Такие расплывчатые и шаткие понятия как «рай» и «ад», которые длительное время казались плодом совершенно произвольных схоластических спекуляций, в свете СФИ приобретают достаточно ясный и строгий научный и в то же время глубокий философский смысл. Поскольку смена поколений ведет к смене относительных (частночеловеческих) идеалов (в результате взаимодействия друг с другом как в форме соперничества, так и сотрудничества), конечным итогом этой смены является формирование и постепенная реализация «абсолютного» (общечеловеческого) идеала. Смысл борьбы частночеловеческих идеалов и состоит в «вышелушивании» из различных идеалов того общего инвариантного начала, которое в них содержится. Это начало преодолевает противоречие между хаосом и порядком, свободой и ответственностью²⁵³, правами и обязанностями. Другими словами, между индивидуумом и социумом, тягой к культу свободы (анархизму) и культу порядка (тоталитаризму). Согласно СФИ материальное воплощение общечеловеческого идеала есть предельное состояние культурного развития человечества – т.н. глобальный аттрактор (суператтрактор). Будучи полным воплощением общечеловеческого идеала, обобщающего всевозможные частночеловеческие идеалы, формирующиеся в ходе всемирной истории, он, по определению, является «пределом совершенства». Поэтому его воплощение в реальной действительности дает абсолютную ценность. Но такая ценность, будучи абсолютно устойчивой, не подлежит «бренности бытия». Поэтому с точки зрения СФИ именно понятие суператтрактора придает научный смысл понятию «рая».

Необходимым и достаточным признаком объективного «райского» состояния оказывается достижение полной гармонии между хаосом и порядком, а следовательно, свободой и ответственностью. Это равносильно слиянию всех индивидуальных идеалов с общечеловеческим идеалом, достижению полного идеологического единства и устранению почвы для любых идеологических конфликтов. На традиционном религиозном языке такое состояние человеческого сознания, при котором исчезает различие между сознанием индивидуальным и общечеловеческим, называется «слиянием индивидуальной души с мировой душой»²⁵⁴. Следовательно, понятие суператтрактора содержит не только объективную, но и субъективную составляющую рая в традиционном понимании. Именно потому, что суператтрактор есть материальное воплощение абсолютного идеала, в нем достигается полное единство райского состояния в объективном и субъективном смысле²⁵⁵.

Поскольку рай в синергетическом смысле в принципе возможен в материальном («земном») мире, синергетическая интерпретация рая в образе суператтрактора чем-то напоминает уже не религиозные, а утопические интерпретации рая (в рамках светских идеалов)²⁵⁶. Но в отличие от традиционных социальных утопий понятие суператтрактора не есть продукт умозрительного произвола. Оно является следствием закона суперотбора, осуществляющего суперменéз²⁵⁷ – формирование сверхчеловека и сверхчеловечества (материальное воплощение абсолютного идеала человека и абсолютного идеала человечества). Смысл истории заключается, следовательно, не в простом выживании человечества и не в безудержном росте его материального благосостояния, а именно в суперменезе (движении в «земной» рай, как в утилитарном, так и в духовном смысле). Но поскольку реализация любых частночеловеческих идеалов, устраняя одни социальные противоречия, неизбежно порождает новые, постольку возникает потребность в новых идеалах. Стало быть, процесс реализации частночеловеческих идеалов, а следовательно, формирование на их основе общечеловеческого идеала и его реализация, приобретает потенциально бесконечный («асимптотический») характер – постоянное приближение к воплощению этого идеала и в то же время постоянное дистанцирование от него. Такая ситуация, может быть метафорически описана как «достижимость недостижимого»²⁵⁸. Следовательно, суператтрактор своеобразно сочетает в себе черты не только объективного и субъективного, но также «земного» и «небесного» рая.

Поскольку положительная духовность предполагает служение общечеловеческому («абсолютному») идеалу, а воплощение такого идеала в реальности соответствует достижению «предела совершенства» в культурном развитии человечества (суператтрактора), то возникает вопрос: в какой степени вера в абсолютный идеал (и в абсолютную ценность) возвращает нас к старой концепции «земного рая» как путеводной звезды для всего человечества?

Известно, что одной из центральных идей марксизма было отождествление абсолютного идеала с коммунистическим идеалом и интерпретация реализации этого идеала как воплощения древней мечты о земном рае. В год триумфальной победы марксизма в России (1917) один из первых и наиболее выдающихся марксологов П.И.Новгородцев в своей фундаментальной монографии «Об общественном идеале»²⁵⁹ подверг социальную философию марксизма сокрушительной критике, имея в виду прежде всего марксистскую концепцию возможности построения коммунистического общества и, следовательно, достижения земного рая (в его марксистском понимании) в конечный исторический срок.

Характерно, что в то время большинство критиков марксизма критиковали не эту цель, а предложенные Марксом средства для ее достижения, Новгородцев же не ограничился критикой средств, а направил главный удар в самое сердце марксистской теории – учение о цели коммунистической революции. Он первым поставил задачу исследовать природу абсолютного идеала и показал недопустимость отождествления этого идеала, с каким бы то ни было относительным (частночеловеческим) идеалом.

Однако дальше этого он не пошел. Подойдя вплотную к проблеме взаимоотношения относительного и абсолютного аспектов в развитии социальных идеалов, он не смог раскрыть очень тонкую и глубокую связь, существующую в истории между взаимодействием («борьбой») относительных идеалов и формированием в результате этого взаимодействия абсолютного идеала. Его слова «я признал неизбежную замену конечного совершенства началом бесконечного совершенствования» с точки зрения синергетического историзма свидетельствует о том, что он вплотную приблизился к открытию закона самоорганизации социальных идеалов, но не смог сделать последний шаг: вместо «замены конечного совершенства началом бесконечного совершенствования» дополнить последовательность попыток конечного совершенствования человеческого общества началом его бесконечного совершенствования. Более того: считая недопустимым отождествление абсолютного идеала с любым относительным идеалом и справедливо упрекая Маркса за такое отождествление, он сам допустил аналогичную методологическую ошибку, отождествив в конце жизни абсолютный идеал с христианским идеалом.

Теперь, смотря на эту критику т.н. «утопии» земного рая с позиций СФИ становится понятным, что проблема корректной оценки любой «утопии» земного рая выглядит гораздо более сложной, чем это казалось в 1917 году. Те, кто верил в достижимость земного рая в конечный срок, действительно ошибались: из СФИ следует безусловная невозможность подобного сценария. Однако в той же степени ошибались и те, кто полагал, что если земной рай недостижим в конечный срок, то он недостижим вообще. С точки зрения синергетического историзма существует еще и третий (промежуточный) сценарий, о существовании которого теоретики досинергетической эпохи не подозревали. Это возможность достижения земного рая в бесконечный исторический срок. Такая возможность гарантируется существованием суператтрактора и потенциально бесконечным приближением социума к этому пределу²⁶⁰.

Таким образом, синергетическая интерпретация понятия земного рая на основе понятия суператтрактора, осуществляя парадоксальный синтез конечности и бесконечности, лишает тем самым это понятие традиционно приписываемому ему некоторыми теоретиками и многими обывателями утопического характера и придает ему вполне реалистический смысл. Более того: СФИ показывает, что приписывание понятию земного рая утопического характера теоретически несостоятельно, а практически вредно и даже опасно. Теоретически оно несостоятельно потому, что делает исторический процесс лишенным какого бы то ни было объективного смысла, а практически вредно по той причине, что освобождает действующих лиц этого процесса от оптимистической установки в их деятельности не только в краткосрочной, но и в долгосрочной перспективе. Последнее происходит из-за того, что любые жертвы, приносимые участниками исторического процесса на алтарь истории, не могут быть оправданы (полное крушение клиодицеи, т.е. «оправдания» истории, о которой речь пойдет дальше), а это значит, что не только история в целом, но и деятельность каждого человека в отдельности теряет не только в краткосрочной, но и в долгосрочной перспективе всякий смысл. В итоге нас ждет или гуманитарная катастрофа или (в лучшем случае) бессмысленный круговорот (ситуация белки в колесе).

Сравнительно широкая популярность концепции утопичности земного рая (после крушения соответствующего относительного идеала) объясняется той методологической ошибкой, которую допустили в свое время как Маркс, так и Новгородцев – отождествлением относительного идеала с абсолютным идеалом. В этом случае складывается впечатление, что периодическое крушение всех относительных идеалов эквивалентно окончательному крушению и абсолютного идеала. Но если абсолютный идеал не может быть реализован даже в бесконечной перспективе, тогда земной рай в принципе недостижим. Представление же о невозможности реализации абсолютного идеала даже в бесконечной перспективе очень удобно для обоснования и защиты двух историософских идей: а) действительной (а не мнимой) реальности небесного рая и б) мнимой (а не действительной) реальности земного ада (проблема теодицеи)²⁶¹.

Между тем, как это ни парадоксально звучит, с точки зрения СФИ реализация земного рая становится совершенно неизбежной, если мы признаем реальность земного ада. Окончательный вывод таков: дорога в действительный (земной) рай пролегает через действительный (земной) ад!

Однако еще любопытнее то обстоятельство, что понятие суперменеза одновременно подводит научную базу и под традиционное понятие ада. Так как никакая (даже ограниченная, относительная) ценность не существует без жертвенности (страдание, связанное с добыванием ценности, можно рассматривать как своеобразную плату за ценность)²⁶², то движение к суператтрактору в долгосрочной перспективе обходится человечеству очень дóрого. Хотя все «дорóги», создаваемые потенциально бесконечным множеством бифуркаций, с точки зрения синергетической философии истории ведут в «рай» (т.е. к суператтрактору), но все они связаны с бóльшими или меньшими жертвами. Образно говоря, можно сказать, что путь к суператтрактору усеян не только розами, но и шипами. Но это значит, что роль синергетического «ада» исполняет суперменез. Следовательно, синергетический ад отличается от ада традиционных религий, прежде всего тем, что он мыслится (в отличие от рая) не как некоторое стационарное состояние, а как процесс. Во-вторых, этот процесс имеет земное происхождение. В-третьих, он потенциально бесконечен, т.е. «мировое зло» на любом конечном отрезке истории полностью в принципе не устранимо.

Однако наряду с этими негативными аспектами в описании указанного процесса есть и позитивные: 1) движение к суператтрактору неизбежно и необратимо (это соответствует традиционному религиозному воззрению о неизбежности «конечной победы добра над злом»); 2) хотя полный отказ от любых форм социального зла, включая разные формы насилия, в будущем невозможен, тем не менее, должна происходить потенциально бесконечная глобальная минимизация зла из-за извлечения все более глубоких уроков из опыта самоорганизации человечества в предыдущие эпохи.

Характерно, что понятие ада как суперменеза тоже соединяет в себе моменты объективного и субъективного, а также «земного» и «небесного» толкования ада в традиционных религиях²⁶³. Новизна синергетического подхода к проблеме спасения особенно заметна, когда речь заходит с синергетическом взгляде на взаимоотношение рая и ада. Как ясно из изложенного, согласно традиционным религиозным идеалам, чтобы попасть в рай, человеку надо избежать ада. Напротив, с точки зрения синергетической философии религии, чтобы попасть в рай, надо пройти через ад(!). Человек, который никогда не болел, не поймет в полной мере прелести здоровья; кто никогда не голодал, не почувствует как следует вкуса хорошей пищи; кто никогда не жил в хижине, не испытает по-настоящему очарования жизни во дворце и т.д. и т.п. Суператтрактор как абсолютная ценность, естественно, требует абсолютной жертвы, символическое описание которой дают такие образы традиционных религий как чаша св. Грааля и чаша Будды²⁶⁴.

Возникает вопрос: что нового вносит синергетическая философия религии в наше представление о конкретном способе решения проблемы спасения, т.е. наиболее эффективном способе достижения абсолютной ценности («рая»)? В традиционных религиях для спасения требуется праведное поведение (соблюдение его моральных норм). А чтобы отличить праведное поведение от неправедного, надо получить откровение (веру в определенный религиозный идеал), передаваемое последователям данного идеала особой харизматической личностью, называемой пророком. Но для того чтобы нормы праведного поведения имели абсолютный характер, необходимо, чтобы такой характер имело бы и откровение. А это возможно лишь в том случае, если пророк является «истинным» пророком, а такой может быть только один.

В синергетической философии религии дело обстоит иначе. Поскольку движение к суператтрактору осуществляется методом последовательных приближений, то пророков оказывается много²⁶⁵. Каждый представляет собой харизматическую личность, предлагающую своим последователям новый религиозный идеал. Этот идеал является частночеловеческим («относительным»), но он становится одной из ступеней приближения к общечеловеческому («абсолютному») идеалу. Следовательно, откровение, даваемое отдельным пророком, всегда относительно (соответствует взглядам и интересам ограниченного множества людей). Относительность откровения приводит к относительности и норм диктуемого этим откровением праведного поведения. Поскольку движение к суператтрактору потенциально бесконечно, то и последовательность пророков оказывается потенциально бесконечной и открытой: последнего пророка не существует. Вместо «последнего» пророка появляется «последний»²⁶⁶ человек, роль которого исполняет сверхчеловек (по определению, человек, соответствующий «абсолютному», т.е. общечеловеческому идеалу человека, обобщающему все частночеловеческие идеалы прошлого, настоящего и будущего).

Такой сверхчеловек является надежной опорой суператтрактора, поскольку суператтрактор есть сверхчеловечество, элементами которого являются пришедшие на смену обычным людям прошлых эпох будущие сверхлюди (руководствующиеся в своей деятельности не относительной, а абсолютной, т.е. общечеловеческой моралью). Сверхчеловек, будучи пределом совершенства в научно-техническом и этико-эстетическом отношении, в то же время не является и не может быть пророком: по достижении суператтрактора пророчествовать поздно; пророчества имеют смысл, пока суператтрактор еще не достигнут.

г) Синергетический подход к антиномиям религиозного разума

Мы обрисовали в общих чертах синергетическую философию религии. Возникает вопрос: что может дать эта философия для разрешения упоминавшихся ранее «антиномий религиозного разума» – проблемы теодицеи и проблемы толерантности?

Чтобы решить проблему теодицеи, надо выяснить, что является глобальным источником «мирового зла». Для этого вначале следует рассмотреть деятельность естественного человека, пытающегося реализовать свой социальный идеал. Как выглядит ответственность такого человека за совершаемые им действия? Здесь надо различать три случая: 1) зло, причиняемое природными катаклизмами; 2) зло, связанное с жертвами, приносимыми носителями других идеалов; 3) зло, связанное с жертвами, приносимыми данным идеалом. Очевидно, что за первое и второе зло наш естественный человек никакой ответственности не несет. Вся его ответственность сводится к реализации собственного идеала. Но здесь с ним происходит некий казус: дело в том, что с точки зрения его идеала все жертвы, необходимые для его реализации, являются не злом, а добром (!). Ведь без них данный идеал никогда не сможет воплотиться в действительность и будет практически мертв. А различие между злом и добром определяется моральными нормами, диктуемыми данным идеалом. Все поступки, соответствующие этим нормам, с точки зрения данного идеала являются «добром». А без жертвоприношения во имя идеала нельзя обеспечить воплощение в жизнь как самого идеала, так и диктуемых им моральных норм.

Теперь представим себе взаимодействие множества людей, стремящихся реализовать различные идеалы. В общем случае некоторые из этих идеалов будут совпадать, а некоторые отличаться. Если различие дойдет до противоположности, то появятся альтернативные идеалы. Реализация одного будет мешать реализации другого. Тогда возникает идеологический конфликт и обусловленная им борьба не только на словах, но и на деле. Идеологические противники становятся злейшими врагами по той причине, что они мешают реализовать идеалы друг друга и, тем самым, «ущемляют» представления друг друга не о каких-то пустяках, а о таком важнейшем вопросе как «смысл жизни». Каждый будет стремиться одержать победу и для этого будет увеличивать масштаб своих жертвоприношений. Именно соревнование жертвоприношений на почве альтернативных идеалов становится конечной причиной «мирового зла», ибо именно оно ведет к неизбежному и неограниченному росту жестокости в социальных взаимоотношениях²⁶⁷. Трагедия человеческого существования состоит в том, что, как это ни парадоксально, на фоне идеала даже крайние формы жестокости с точки зрения этого идеала становятся привлекательными, так как они совершаются ради него. Выдержать любые страдания и заплатить своей жизнью за высшую ценность – это всегда звучало в истории очень героично, возвышенно и романтично. Заставить другого принять наш идеал и жить по его правилам – такое искушение не оставляло в покое ни одного идеологического фанатика.

Итак, с точки зрения СФИ причиной появления мирового зла и его живучести является самоорганизация социальной реальности, содержащая в себе в качестве одной из своих компонент закон самоорганизации (дифференциации и интеграции) социальных идеалов. Но это значит, что проблема теодицеи сводится к проблеме клиодицеи. Последняя, однако, отнюдь не требует «оправдания» истории с точки зрения морали, диктуемой каким-либо частночеловеческим идеалом²⁶⁸. Речь идет не о моральной оценке исторических событий с позиций какого-то частночеловеческого идеала, а о научном объяснении этих событий с точки зрения объективных закономерностей, которым они подчиняются. Причем эти закономерности являются результатом стихийного взаимодействия максимально свободных волеизъявлений. Итак, зло в социальной жизни неустранимо, ибо неустранима борьба идеалов и провоцируемое ею состязание жертвоприношений. Отказаться от этой борьбы нельзя, ибо нельзя отказаться от идеалов, не возвращаясь в животное состояние. Но зло можно бесконечно минимизировать, сокращая масштабы борьбы из-за сближения относительных идеалов благодаря их стремлению к абсолютному идеалу.

Посмотрим теперь, какое решение получает с точки зрения синергетической философии религии проблема толерантности (веротерпимости разных религиозных учений). Как мы уже отмечали, в основе этой проблемы лежит предположение о несовместимости «истинной» и «ложной» веры.

Синергетическая теория идеологии показывает, что в основе разграничения «истинной» и «ложной» веры лежит смешение таких понятий как «истина» и «идеал». Так как истина – это соответствие знания объекту, а идеал – соответствие знания желанию субъекта, то между истиной и идеалом существует принципиальное различие (истина – знание о сущем, а идеал – о дóлжном). Поэтому идеал не только не совпадает с истиной, но даже в некотором смысле ей противоположен (будучи ее «искажением» или «деформацией»). Но он не совпадает и с заблуждением, поскольку он не отклоняется от желания, а соответствует желанию. Тем не менее, для обоснования идеала нередко употребляется такая терминология, которая ошибочно сближает его с истиной («подвижническая» истина, «правда жизни», «истина веры» и т.п.)²⁶⁹. Подвижническую «истину», с которой имеет дело религия, обычно противопоставляют «познавательной» (обычной) истине, являющейся конечной целью науки и только науки. Идеал (подвижническая «истина») требуется для раскрытия «смысла жизни», который наука не раскрывает²⁷⁰. Следовательно, идеология вообще (а религия как особая разновидность идеологии) в отличие от науки занимается не истиной, а идеалом. Неизменный спутник идеала есть идеологическая вера, т.е. такое психическое состояние человека, когда ему кажется, что его поступки соответствуют его идеалу. Поэтому любая религиозная вера связана не с истиной, а с идеалом. Стало быть, деление веры на «истинную» и «ложную» основано на смешении понятий истина и идеал. Если такое смешение недопустимо, то религиозная вера находится «по ту сторону истины и заблуждения» и деление веры на «истинную» и «ложную» совершенно несостоятельно.

Какая путаница понятий возникает из-за подобного разграничения, очень выразительно показывают высказывания на этот счет некоторых известных исторических деятелей. Так, Наполеон, будучи уже на о. Св.Елены, произносит следующий панегирик в честь Библии и содержащегося в ней христианского идеала: «Кто если не Бог, мог создать ... этот идеал совершенства (В.Б.), одинаково исключительный и оригинальный, в котором никто не может ни критиковать, ни поправить, ни исключить ни одного слова – книгу, отличную от всего того, что существует, совершенно новую по сравнению с предшествующими и последующими»²⁷¹. Абсолютизация христианского идеала и христианской веры здесь совершенно очевидна. Однако в другом месте тот же Наполеон без тени смущения заявляет: «Если это и не истинная религия (В.Б.), в ней простительно заблуждаться (В.Б.), ибо все это велико и достойно Бога»²⁷².

Столетие спустя, в самый разгар Второй Мировой войны из ставки «Волчье логово» в Центральной Европе слышатся совсем другие слова: «Библия способствовала духовной деградации немецкого народа»; «немцы помутились в уме из-за перевода Библии на немецкий язык»²⁷³. Высказавшись столь резко по поводу христианского вероучения, Гитлер продолжает свои идеологические изыскания следующим образом: «Человек, придерживающийся ложной веры (В.Б.), выше того, кто вообще ни во что не верит»²⁷⁴. Тем не менее, он противопоставляет христианскому идеалу нацистский (превращение человечества в идеальное расовое общество, очищенное от всех «неполноценных» расовых элементов): «У меня шесть дивизий СС, ни один из этих солдат не ходит в церковь и, тем не менее, они со спокойной душой идут на смерть»²⁷⁵. Для этих людей священной книгой вместо Библии становится нацистский трактат «Моя борьба».

Синергетическая теория идеологии показывает не только ошибочность применения к вере понятий истины и заблуждения, но и серьезную социальную опасность такого применения. Абсолютизация своего религиозного идеала ведет к нетерпимости в отношении других идеалов, что способствует росту идеологической напряженности и приводит, в конечном счете, к острым религиозным конфликтам. Между тем, несовпадение истины и идеала делает понятным, почему истина одна, а идеалов много; почему монизм истины прекрасно уживается с плюрализмом идеалов. Монизм истины в науке не допускает компромисса между истиной и заблуждением. Напротив, плюрализм идеалов в сфере идеологии не только допускает мирное сосуществование разных вероучений, но и компромиссы между ними разного толка, вплоть до их интеграции и всеобъемлющего синтеза. Оказывается, что только благодаря самоорганизации религиозных идеалов (их дифференциации и интеграции) можно преодолеть идеологические противоречия и возникающие на их почве идеологические конфликты.

В проблеме религиозной веротерпимости следует различать два аспекта: 1) веротерпимость в сфере культовых действий; и 2) веротерпимость в области религиозной догматики. Первая предполагает возможность достижения культового компромисса; вторая – компромисса догматического. Естественно, что достижение первого гораздо проще, чем второго. Примером первого может служить раздел территории Храма Гроба Господня в Иерусалиме между шестью религиозными общинами (включая как православных, так и католиков). Несмотря на то, что этот компромисс был достигнут давно, он не исключает спорадических вспышек острого недовольства друг другом, доходящего до физических потасовок не только между простыми верующими, но и между священнослужителями²⁷⁶.

Действительный компромисс между разными конфессиями может быть достигнут только при переходе от компромисса культового к компромиссу догматическому, т.е. при сближении их религиозных идеалов. В этом случае речь идет фактически об экуменическом движении навстречу друг другу. Практически это означает уступки друг другу в каких-то идеологических нормативах. Например, одним из важнейших догматических разногласий между католичеством и православием является т.н. проблема филиокве (filioque) – вопрос о том, исходит ли Св. Дух только от Бога-отца, как полагают православные христиане, или же одновременно от Бога-отца и от Бога-сына, как считают католики. В этом случае компромисс в принципе возможен, например, в форме допущения, что первое справедливо до Рождества, а второе – после Рождества. Более того возможен компромисс даже в более фундаментальных разногласиях по поводу троичности Бога. Как известно, христиане признают эту троичность, а иудаисты и мусульмане категорически ее отвергают, считая ее пережитком язычества. Аналогично проблеме филиокве, здесь можно допустить, что троичности нет до Рождества, но она появляется впоследствии.

Таким образом, только сближение религиозных идеалов и их синтез делают компромисс в сфере культовых действий действительно прочным, ибо в этом случае культовые разногласия теряют идеологическую основу. Следовательно, подлинная веротерпимость возможна только в том случае, если появляется сознание того, что идеал не совпадает с истиной. Компромисс невозможен только между истиной и заблуждением, но вполне возможен между идеологическими установками, находящимися «по ту сторону истины и заблуждения».

Итак, принцип толерантности в области религиозных учений может быть реализован только при условии отказа от отождествления идеала с истиной и от понятий «истинной» и «ложной» веры. В действительности вера бывает не «истинной» или «ложной», а гуманистической или антигуманистической. Гуманистические идеалы требуют полной гармонии (соответствия, согласованности) свободы и ответственности, а следовательно, прав и обязанностей, в основе которой лежит гармония между хаосом и порядком. Напротив, антигуманистические идеалы стремятся к нарушению такой гармонии – «перекосу» социальной системы либо в сторону хаоса (анархистские идеалы – односторонний культ свободы), либо порядка (тоталитарные идеалы – односторонний культ ответственности). Таким образом, важнейшее различие между гуманистическими и антигуманистическими (экстремистскими) идеалами состоит в том, что первые содействуют формированию и реализации общечеловеческого идеала глобального гуманизма, а вторые этому противодействуют. Поэтому принцип толерантности, естественно, относится не ко всяким, а только к гуманистическим идеалам. Из сказанного выше следует, что религиозная вера находится «по ту сторону истины и заблуждения», но не «по ту сторону добра и зла». Если теперь кратко резюмировать содержание этого раздела, то можно придти к следующему выводу. Синергетическая теория идеологии позволяет преодолеть «антиномии религиозного разума» таким способом, который до сих пор не использовался ни в истории религии, ни в истории философии. Тем самым, показано, что синергетический подход может иметь эвристическое значение не только по отношению к науке и искусству, но и по отношению к религии. Эвристическая роль синергетического подхода в истолковании сущности религиозного мышления убедительно свидетельствует об общности этого подхода и его идейной прочности. Все это говорит об эффективности и перспективности исследований в области философских проблем современной теории социальной самоорганизации (социальной синергетики), которая противопоставляет упоминавшемуся ранее принципу исторического пессимизма принцип исторического оптимизма:

Призрачно все в этом мире бушующем:

Будь осторожен и крепче держись.

Есть шаткий миг между прошлым и будущим.

Это не он называется жизнь!