Идеал аристократа эпохи Возрождения

Идеал светского мужчины		Идеал светской женщины
Нормативы идеала светского мужчины	1)Вежливость, веселость, остроумие, снисходительность и учтивость; 2) способность к легкой словесной перестрелке, чувство такта, умение говорить любезности и рассказывать анекдоты и забавные истории, не нарушая приличий; 3) умение контролировать свои эмоции, сохранять спокойное выражение лица; 4) знание греческой и латинской литературы, истории и философии; 5) умение играть на разных инструментах, писать стихами и прозой, рисовать, грациозно танцевать; 6) умение ездить верхом и фехтовать; 7) умение изысканно одеваться, предпочитая черный цвет как признак серьезного и положительного характера; 8) готовность к опасности и презрение к смерти.	Нормативы идеала светской женщины	1) Приветливость, чувство такта, спокойствие и скромность; 2) живость ума и некоторая доброта; 3) умение держаться трудной середины, которая как бы состоит из сочетания противоположных вещей, и оставаться в известных границах, не переступая их; 4) способность не жеманиться и не обнаруживать ужас к легкомысленному обществу и немного вольным словам; 5) неспособность говорить непристойности, отсутствие фамильярности в обращении и в то же время живость и обходительность; 6) умение слегка покраснеть и перевести разговор на более приличную тему; 7) знание литературы, музыки и живописи; 8) умение хорошо танцевать и приятно разговаривать.

Мы видим, что этот идеал содержит вполне определенные нормативы, показывающие, каким образом он может быть реализован. Например, требование «говорить любезности и рассказывать анекдоты и забавные истории, не нарушая приличий». Известно, что в реальной практике человеческого общения (отраженной, в частности, в «Декамероне» Боккаччо) легко можно преступить запретную и подчас трудноуловимую грань. Но идеальный человек тем-то и отличается, по замыслу Кастильоне, от реального, что он никогда не переходит этой грани, - он обладает идеальным тактом и поэтому способен на идеальный разговор, в котором все отклонения от приличий «устремлены к нулю». Точно так же реальный человек, вызвав соперника на дуэль за нанесенное ему оскорбление, может испытывать какие-то колебания. В отличие от этого идеальный человек, следующий нормативу «готовность к опасностям и презрение к смерти»³¹ обладает идеальным хладнокровием, поскольку все возможные в таких случаях колебания и сомнения сведены силой абстракции к нулю.

Таким образом, идеальная деятельность, на которую способен только идеальный человек, представляет собой цепочку идеальных поступков. Идеальный поступок отличается от реального тем, что он точно соответствует всем моральным законам, диктуемым идеалом³². Поскольку отклонения от моральных норм возможны, так сказать, как «вправо», так и «влево», то такой поступок заключается в искусстве постоянно «держаться трудной середины», т.е.е балансировать на лезвии бритвы.

Как известно, Кант, придавая большое значение идеалу человека, в то же время отрицал возможность существования идеала других объектов (яблока, лошади, солнца и т.п.)³³. Если, однако, рассуждать последовательно, то следует признать, что идеализация человеческой деятельности неизбежно должна привести к идеализации и ее результатов. Другими словами идеальные поступки не могут не давать и идеальных результатов. В простейшей форме это проявляется уже в операции выбора (селекции): идеальный человек (в отличие от реального) выполняет эту операцию совершенно безошибочно, т.е. он выбирает из множества реальных предметов тот, который ближе всего к идеальному предмету. Например, из множества шаров, отклоняющихся от идеального шара, он выбирает тот, который ближе всего к идеальному шару. Стало быть, уже простой отбор, осуществляемый идеальным человеком, создает условия для идеализации любых объектов.

В более сложных случаях, когда речь идет о преобразовании предмета, идеальный человек опять-таки преобразовывает этот предмет идеальным образом: печатает идеальный текст (без ошибок), выращивает идеальные кристаллы и т.п. Ярким примером того влияния, которое идеал человека оказывает на природные объекты, может служить влияние идеала гедонистически-героического человека, столь характерного для эпохи барокко, на идеализацию лошади. Так как гедонистически-героический человек мог восседать только на «гедонистически-героической» лошади, то Рубенс «создал тип идеального коня с узкой головой, широким крупом, нервными ногами, длинной развевающейся гривой, с хвостом, похожим на султан, с трепещущими ноздрями и огненным взглядом»³⁴.

Итак, идеальный человек благодаря своей идеальной деятельности прямо или косвенно создает идеальные объекты.

Наиболее сложной является идеализация социума в целом. Идеализированное общество, несомненно, является наиболее сложным из идеальных объектов. Для иллюстрации подобной идеализации перейдем от сравнительно простого идеала светского человека в Италии 16 в. к гораздо более сложному идеалу светского общества во Франции 18 в. Этот идеал лежит в основе сюжета знаменитой картины французского художника Ватто «Отплытие на остров Киферу». Картина изображает фантастический остров, на котором протекает некая фантастическая жизнь.

Люди, живущие на этом фантастическом острове, «не знают ни голода, ни труда, ни забот»³⁵. Небо там всегда голубое, розы вечно в цвету, голуби воркуют, соловьи заливаются трелью; дамы и кавалеры одеты в шелк и бархат и заняты выражением друг другу томных чувств, совершенно свободных от примеси каких бы то ни было отрицательных эмоций. Они «ненавидят все могучее, героическое… Предпочитают миловидное вместо величественного; уютное – вместо блестящего. Вместо грандиозного – миниатюрное; вместо яркого – блеклое»³⁶. Они радуются всему не связанному какими-то правилами, капризному. Осмеивают «с неудержимой веселостью» всякую правильность и с «очаровательной шаловливостью» нарушают даже правила этикета. И все это происходит на острове, «где между деревьев все шелестит и звенит от счастья и любви»³⁷.

Так как с точки зрения аристократа эпохи рококо сущность реальной жизни заключается в изысканно-галантной любовной игре, то идеальный остров должен быть «страной любви». Чтобы построить представление о такой стране, надо отвлечься от всех обстоятельств, омрачающих «симфонию любви» и отвлекающих от нее. Следует представить эту «симфонию» в явном виде и этим сделать сущность жизни зримой и осязаемой. Рассматривая представление об идеальной «стране любви» более пристально, мы снова находим целую серию нормативов, содержащихся в этом аристократическом идеале: 1) небо должно быть абсолютно чистым; 2) розы – безостановочно цвести и благоухать; 3) соловьи – настойчиво испускать свои трели; 4) кавалеры – быть максимально галантными; 5) дамы – максимально пикантными; и т.д. и т.п.

Таким образом, система нормативов идеала представляет собой набор общих требований («канон»), которым должны удовлетворять любые преобразования реальности при переходе от действительного к желаемому. При этом не следует смешивать два разных вопроса: 1) наличие таких нормативов в сознании носителя идеала; и 2) степень их осознанности этим носителем. Поклонник идеала может вообще не подвергать свой идеал анализу и потому иметь самое смутное представление о его нормативах. Тем не менее он может следовать им, так сказать, на «интуитивном» уровне, т.е. подсознательно. Даже если он подвергает идеал анализу, то ввиду ограниченности этого анализа (его недостаточной полноты и глубины) он может иметь ясное представление только о некоторых нормативах. Но и это не обязательно будет препятствием для интуитивного следования тем нормативам, которые остаются неосознанными.

Итак, развитый (зрелый) идеал обязательно порождает и определенный канон, который ревностный поклонник идеала не имеет права нарушать.

Идеология не может ограничиваться только описанием идеала и диктуемого им канона. Не менее важным является вопрос о способах реализации идеала, т.е. воплощения его в действительность. История показывает, что следует различать идеалы индивидуальные и общезнáчимые, а среди общезначимых – элитарные идеалы и массовые. Идеал может заключаться в том, чтобы, например, найти «девушку своей мечты», или приобрести личный вертолет, способный летать в любую погоду, или забронировать изолированный от посторонних взоров водоем, в котором осетры крупного размера плавали бы вместе с золотыми рыбками и т.д. и т.п. Но могут быть и такие идеалы, которые соответствуют интересам не одного человека, а многих людей. Противоречия социальной жизни порождают общие интересы, а эти интересы – общезначимые идеалы. Предметом идеологии являются именно они.

Воплощение общезначимого идеала в действительность является для его коллективного носителя слишком грандиозной и торжественной задачей, чтобы не отличать ее от повседневной, будничной деятельности. Поэтому для комплекса операций, связанных с реализацией подобного идеала, было придумано особое название – ритуал. Когда речь идет об идеале, разделяемом широкими массами, а не узкой группой лиц, ритуал приобретает совершенно особый характер, который требует специального анализа.

Чтобы идеал мог получить условия для эффективной (хотя и частичной) реализации, необходимо найти реализатора и реализационный оазис. Речь идет о харизматическом лидере и харизматическом обществе (т.е. обществе, переживающем социальный кризис). Для нахождения же такого лидера и такого общества надо предварительно обеспечить максимальную экспансию идеала, т.е. его распространение («пропаганду») в широких массах, живущих в самых разных обществах. Ибо нельзя заранее предугадать, в каком именно обществе произойдет тот кризис, который создаст благоприятные объективные условия для реализации идеала, и кто именно окажется тем человеком, который обнаружит наибольшие субъективные способности для решения этой задачи (включая, прежде всего, фанатическую веру в идеал).

Итак, для того, чтобы первоначально индивидуальный идеал мог превратиться в общезначимый, он должен стать достоянием широкого круга людей. Между тем мы видели, что идеал является очень тонким образованием, которое в своем непосредственном виде может быть воспринято и усвоено только немногими посвященными. Главная трудность в распространении идеала среди широких масс заключается в следующей особенности предельного представления: оно парадоксальным образом сочетает в себе наглядность с неизобразительностью. Эта неизобразительность означает невозможность изображения идеала, ибо всякое конечное изображение будет в той или иной степени отступать от идеала и искажать его черты. Точное изображение могло бы быть дано лишь в результате бесконечного множества постепенно совершенствующихся изображений. Но такой процесс практически неосуществим. Следовательно, именно связь идеала с бесконечностью делает его неизобразительным.

Однако этот парадокс может быть преодолен с помощью не изображения, а обозначения. Так появляется особый символ, являющийся в отличие от символов знания (употребляемых в науке и повседневной жизни) символом веры. Символ веры, или идеологический символ³⁸ кодирует не истину или заблуждение (как это имеет место обычно в случае символа знания), а идеал (т.е. идеал является значением того знака, который образует символ веры). Мировая история является великолепной галереей таких символов: христианский крест³⁹, исламский полумесяц со звездой, буддийское колесо с восемью спицами, иудаистская шестиконечная звезда, коммунистическая пятиконечная звезда, нацистская свастика и т.п. Благодаря символу веры идеал (еще до попыток его реализации) приобретает характер особой реальности, отличной как от исходной объективной реальности внешнего мира, так и от субъективной реальности внутреннего мира человека. Речь идет о некоей третьей реальности, в которой в определенном смысле пропадает различие между объектом и субъектом⁴⁰.

Делая идеал доступным широкой массе, символ веры с точки зрения эффективности распространения идеала имеет тот дефект, что он недостаточно конкретен, чтобы сделать доступным массе не только идеал, но и его канон (систему нормативов, дающих правила поведения). Поэтому символ веры оказывается лишь первой ступенью в процессе метафоризации (и материализации) идеала. В этой форме идеал впервые получает специфическое материальное воплощение и, тем самым, материальное существование. Раз возникнув, последнее обретает самостоятельную жизнь и дает импульс для возникновения новых, более сложных форм материального воплощения идеала.

Следующим этапом в процессе метафоризации идеала становится сопоставление идеологического символа с особым идеологическим образом⁴¹, что делает идеал, так сказать, «зримым» и «осязаемым». В разных идеологиях этот образ может иметь существенно разный характер: беспредметный (арабеска), минералогический (метеорит), растительный, животный или антропоморфный. Антропоморфный образ может быть образом как реального, так и воображаемого человека (обычно пророка, монарха или вождя). Следует отметить, что с точки зрения процесса метафоризации идеала это обстоятельство несущественно, ибо действительный смысл идеологического образа состоит в том, что он является условным (иносказательным) изображением идеала⁴².

Такое изображение требуется для того, чтобы на основе «биографии» подобного образа можно было построить идеологический миф – серию эпизодов, иллюстрирующих в популярной форме различные нормативы идеала и те правила (нормы) поведения, которым надо следовать, чтобы идеал мог быть воплощен в действительность. Это могут быть, например, реальные и вымышленные эпизоды из жизни реального или вымышленного вождя, раскрывающие его скромность, честность, мудрость и человеколюбие. «Быть таким, как вождь» - будет в таком случае девизом этого мифа. При этом был ли вождь на самом деле таким и существовал ли он вообще – не имеет значения. Существенна только вера в идеал. Благодаря этому обстоятельству реализм и символизм в идеологическом мифе слиты так, что вопрос о его реальности или условности теряет всякий смысл⁴³. В то же время ясно, что миф не эквивалентен произвольному вымыслу по той причине, что он несет особую идеологическую нагрузку, заключает в себе, так сказать, особый идеологический заряд. Благодаря этому обстоятельству за мифом стоит особая реальность, но это не реальность знания, а реальность желания.

Связь мифа с тем или иным нормативом идеала и с закономерностями его эволюции можно проследить в зародышевой форме уже при анализе хорошо известных античных мифов. Так, в мифах о Прометее и Икаре современный наблюдатель встречается с трагедией, связанной с реализацией идеала в ее различных аспектах; в мифе о Тезее и Минотавре – с победой светлого рационального начала, скрытого в идеале, над иррациональностью темных разрушительных сил («нить Ариадны» особенно ярко символизирует мощь рационального анализа, позволяющего выбраться из любого иррационального лабиринта); в мифе о Сизифе – с трагедией утраты идеала и т.д. Особенно поучителен в этом отношении миф о состязании в беге Гиппомена и Аталанты. Здесь в иносказательной форме прославляется такое необходимое при реализации любого идеала качество, как единство цели.

Для человека, не понимающего идеологической природы мифа, история Гиппомента и Аталанты – это просто поэтический рассказ о том, как Гиппомен вызвал Аталанту на состязание в беге и как он одержал победу, бросая в ходе состязания золотые яблоки Гесперид. Яблоки отвлекали Аталанту и этим позволили Гиппомену выиграть время и опередить ее. Для того же, кто чутко улавливает идеологический подтекст, содержащийся в подобном мифе, в этой истории скрыто нечто весьма глубокое, касающееся общей закономерности человеческой деятельности, реализующей какой-нибудь идеал. Золотые яблоки символизируют здесь привлекательные побочные дела, которые отвлекают от движения к главной цели (реализации идеала). Образ же Аталанты является аллегорией человека, не умеющего в своей деятельности отделить главное от второстепенного и потому в конце концов упускающего стратегическую цель (несмотря на многочисленные и притом значительные тактические успехи терпящего неудачу в реализации идеала).

Подобное условное (иносказательное) описание идеала и канона с помощью идеологического мифа получает свое естественное завершение в виде условного (иносказательного) описания не только идеала, но и способа его реализации, т.е. практического (действительного) ритуала. Так возникает условный (иносказательный) ритуал – идеологический культ (система операций для поддержания и усиления веры в идеал). Формы его чрезвычайно разнообразны. Это могут быть военные, спортивные или гражданские парады, ритуальные собрания, ритуальные речи, ритуальные песнопения, обычные и факельные шествия, театрализованные мистерии, публичные клятвы, публичные приветствия и награждения, публичные осуждения и покаяния, публичные казни и т.п. Важным компонентом такого культа является создание специального декоративного фона для всех этих действий, выражающегося в строительстве особых сооружений, приспособленных для таких действий, декоративном оформлении населенных пунктов в виде плакатов, портретов, знамен, аншлагов, лозунгов, призывов и т.д. и т.п. Постороннему наблюдателю, принадлежащему к другой культуре, все это может показаться не только странным, но и бессмысленной растратой времени и средств, поскольку все эти действия как будто бы не продвигают ни на шаг процесс действительной реализации идеала. Кажется совершенно непонятным, зачем нужен какой-то дополнительный, условный ритуал вместо того, чтобы, засучив рукава, сразу приступить к делу. Однако, выражая свое недоумение и даже насмехаясь над «этими чудаками», посторонний наблюдатель демонстрирует только поверхностность собственного мышления. Дело в том, что прежде чем приступить к какому бы то ни было делу (а тем более такому ответственному, как реализация идеала, определяющего смысл всей жизни), надо быть уверенным в его успехе (или, по крайней мере, в высокой вероятности успеха). Если мы учтем это обстоятельство, станет ясно, что условный ритуал необходим как особое (притом очень эффективное) средство воспитания и укрепления в массах веры в идеал⁴⁴. Поэтому те средства, которые расходовались на протяжении истории на финансирование такого ритуала, с точки зрения носителей соответствующих идеалов не были потрачены зря⁴⁵.

Итак, всякая идеология имеет три точки опоры – идеал, канон и ритуал, - а эти последние облачаются в особый аллегорический «костюм», элементами которого являются идеологические символ, образ, миф и культ. Только в таком костюме идеал становится общезначимым, овладевает массой и спускается с «неба» на землю.

Анализ идеала не был бы завершен, если бы мы не коснулись его эмоционального аспекта. В отличие от символа знания, которому не приписывается ни реальность, ни святость (ибо он рассматривается как продукт условного соглашения и как нечто подлежащее критике), символ веры с самого начала своего возникновения приобретает реальность и святость. Они являются следствием реальности и святости идеала (разумеется, для его последователей).

Святость идеала означает его неподвластность какой бы то ни было критике, ибо идеал как образ, раскрывающий глобальный смысл жизни, становится для его сторонников «откровением», которое по самому определению этого понятия не требует доказательств. Естественно, что святость идеала автоматически переносится через символ веры на идеологический образ. Однако здесь происходит одно интересное явление, которое имеет очень большое значение для понимания эмоциональной стороны идеологии.

Дело в том, что идеологический образ в глазах его почитателей приобретает еще большую святость, чем та, которой обладает идеал. Происходит это потому, что в отличие от идеала, святость которого имеет вполне рациональное происхождение, святость идеологического образа кажется совершенно иррациональной ввиду отсутствия однозначной связи между идеалом и идеологическим образом. Отсутствие такой связи проявляется в том, что с одним и тем же идеалом сопоставимы, вообще говоря, разные идеологические образы⁴⁶, а с одним и тем же идеологическим образом – разные идеалы⁴⁷. В выборе конкретного образа для условного описания идеала, несомненно, большую роль играет сложное стечение случайных обстоятельств. Поэтому эмоциональное отношение к святости идеала, имеющее естественный характер, преобразуется в эмоциональное отношение к святости идеологического образа, который, благодаря участию в его формировании непредсказуемой случайности, неизбежно приобретает «сверхъестественные» черты. Так возникает мистическое чувство. Оно воспламеняется всегда там и тогда, где и когда появляется эмоциональное отношение к иррациональному – незримое присутствие «тайны». Следовательно, источником самой глубокой мистики является, в конечном счете, слияние святости идеала с конструктивной ролью случая.

В силу указанного обстоятельства всякая идеология на каком-то этапе своего развития приобретает мистический привкус. Триумфальный порыв душ, подогреваемый победным шелестом знамен и звуками торжественного гимна («Это есть наш последний…» или «Германия превыше всего…»), проникнут не меньшей мистикой, чем благоговейный трепет тех же душ, склонившихся перед сверкающим алтарем под звуки чарующего хорала. Но этот мистический привкус отнюдь не становится недостатком идеологии. Напротив, он временно придает ей особую прочность, ибо ставит ее вне поля критики и усиливает ее харизматическое (в смысле М.Вебера) действие.

Описанный процесс метафоризации идеала в целом является важным вспомогательным средством для его эффективной реализации. Но метафоризация, будучи необходимым средством для реализации идеала, не является достаточным средством такой реализации. Для действительной реализации идеала требуется нечто большее.

Как показывает история различных идеологий, ни один идеал не может быть реализован (даже частично) без тех или иных жертв и жертвоприношения. Учет этого обстоятельства всегда отличал прагматическое отношение к идеалу от утопического. Как уже отмечалось, для воплощения идеала в действительность жертва столь же необходима, как необходим эксперимент для установления истины. С философско-методологической точки зрения под «жертвой» подразумевается любой поступок, которым сознательно и бескорыстно причиняется материальный или моральный ущерб тому, кто его совершает. В простейшем случае это может быть подача милостыни из ограниченных средств; передача другому дефицитных вещей из собственного гардероба или части собственного голодного пайка; выполнение ради блага другого лица работы, вызывающей отвращение, и т.п. В более сложных случаях сюда относятся такие поступки, как, например, переключение финансовых средств из желательной сферы в нежелательную; отказ от престижной должности ради другого лица; отказ от награды по моральным соображениям; сознательное разрушение здоровья ради работы, творчества, помощи другим; принятие на себя уголовной ответственности за другого; риск жизнью ради спасения другого и т.п.

Существенно подчеркнуть, что если поступок не наносит ущерба тому, кто его совершает, или этот ущерб получается не намеренно, по простой случайности или ради корыстного интереса, то это уже не будет жертвой. Так, например, частная финансовая поддержка культурных учреждений ради получения налоговых льгот или передача в качестве гуманитарной помощи вещей, предназначенных на выброс, не имеют никакого отношения к категории «жертва» в ее точном философско-методологическом толковании. Не будет жертвой и риск жизнью при спасении другого в связи с тем, что надо было спасать самого себя, или выделение другому значительных собственных средств, по ошибке принятых за чужие. Даже взятие на себя ответственности за чужое преступление не является жертвой, если это сделано для того, чтобы приобрести ореол мученика.

Очевидно, что чем больше вера в идеал, тем на бóльшие жертвы человек готов пойти ради реализации идеала, так что жертва является своеобразной мерой веры в идеал. Подобно тому как истинным может оказаться только верифицируемое (т.е. допускающее экспериментальную проверку) знание, прагматическим может быть только жертвенное желание. Идеал без указания на жертву, которая необходима для его реализации, так же бесплоден и бессодержателен, как и истина, если не указан способ ее доказательства. Нежертвенные желания оказываются теми «благими намерениями, которыми вымощена дорога в ад». Поэтому самые заманчивые планы социальных преобразований без четкого и предельно откровенного указания на хотя бы ориентировочные жертвы, которые для этого необходимы, имеют чисто демагогический характер. «Цена величия» всегда была и остается ключевым вопросом социальной политики.

Хотя форм жертвенности существует очень много, тем не менее, по мере их развития высшими среди них оказываются следующие: