1969-М, поскольку поучаствовал в правозащитном движении, мне пришлось

вооружиться псевдонимом — имя Юлий Ким оказалось негласно запрещено. Оно

равнялось определению «махровый антисоветчик», потому что я подписал целую

серию писем и иных документов, протестующих против нашей внутренней и внешней

политики того времени. Поэтому я числился в людях крамольных, а как литератор

воспользовался псевдонимом и уже под его защитой продолжал работать в кино и

в театре. Понятно, что это был секрет Полишинеля, но театральному и киношному

начальству было удобнее работать с псевдонимом, а не с моей антисоветской

фамилией. В 1985 году, после статьи обо мне Булата Шалвовича Окуджавы, я

вернулся к своей натуральной фамилии.

— Получается, все люди, так или иначе связанные с цензурой в области кино и

театра, были прекрасно осведомлены о том, кто такой Юлий Михайлов?

— Да, безусловно. Это был чисто формальный шаг, чтобы отмазаться от возможных

вопросов партийного начальства. Как правило, все мои ровесники в публике и в

литературе прекрасно знали, что Ким и Михайлов — одно и то же. Когда пришло

новое поколение, то там некоторая путаница произошла, и время от времени я

слышу на своих выступлениях недоуменные восклицания: «Неужели Михайлов и Ким

— это одно и то же? Впрочем, мы давно это подозревали!»

— Насколько соотносимы, на ваш взгляд, авторская песня и поэзия как таковая?

— Когда-то давно мы спорили: является ли песенная поэзия отдельным видом

поэзии. Булат считал, что бардовская песня — это напеваемые вслух стихи. Я не

соглашался, и меня поддерживал такой мощный союзник, как Новелла Матвеева.

Она тоже считает, что существует стихотворный текст и существует песенный

текст. Скорее всего, так размышлял и Бродский, который не любил, когда его

стихи распевали разные волонтеры вроде Мирзояна и Клячкина — не знаю, слышал

ли он мирзояновский вариант, но Клячкина он слышал. Слово «поэзия» — очень

емкое слово, «Мертвые души» тоже названы поэмой и, думаю, не зря. Поэтому в

понятие поэзии песенное творчество безусловно включается. Но безусловно и то,

что песенные и стихотворные тексты между собой разнятся. Очень часто песенный

текст в напечатанном виде не смотрится как стихи или смотрится как очень

слабые стихи. Между тем музыкальная интонация, мелодия, манера исполнения

часто делают слова песни абсолютно единственными и необходимыми, хотя на

бумаге они такими не кажутся. Песенное творчество входит в понятие поэзии, но

она и стихотворная поэзия — это все-таки разные жанры.

— Вы носите корейскую фамилию. Отразилась ли как-то национальность на вашей

творческой судьбе? Были ли вы знакомы с другим знаменитым корейцем Виктором

Цоем?

— И по воспитанию, и по образованию, и по всему, что только можно еще

придумать, я совершенно русский человек. По той причине, что отца моего,

корейца, арестовали, когда мне не было еще и года. Воспитанием моим

занималась моя русская мама, правда, после расстрела отца в 1938 году она

пережила лагерь и ссылку, но все это время я рос в русской части своей семьи,

а от корейской был оторван. Познакомился с ней много позже, когда началось

время реабилитаций и я встретился с родственниками своего отца. Но большой и

длительной связи из этого не получилось, поэтому корейского в моем творчестве

нет ничего.

С Виктором Цоем я не был знаком и с творчеством его тоже, за исключением

потрясающей песни «Мы ждем перемен», которая прозвучала в фильме «АССА».

— Песня Цоя «Мы ждем перемен» — о внутреннем мире человека, о том, как тяжело

сделать шаг вперед внутри себя, а из нее сделали едва ли не гимн перестройки,

придав совершенно несвойственную изначально социальную окраску. В вашей жизни

были подобные случаи, когда песни или какие-то иные ваши сочинения понимались

превратно?

— Почти не было. Только пару раз, и не с песнями, а с пьесами. Первый раз —

когда еще в брежневские времена я принес Марку Захарову насквозь пацифистскую

пьесу, а он почему-то решил, что я воюю с американским империализмом. А

другой уважаемый и любимый мною режиссер Петр Фоменко, когда я ему принес

пьесу «Волшебный сон», почему-то усмотрел в ней пародию на застойный период,

хотя этого там — ни сном, ни духом, кроме, возможно, некоторых случайных

совпадений.

А что касается песен — чтобы я писал про одно, а думали, что я пишу про

другое... Такого не было.

— Как вы относитесь к такому явлению, как Грушинский фестиваль?

— Какой бы уровень ни был представлен на этом фестивале, больше всего меня

радует там огромное количество людей и огромное количество площадок.

Получается огромная звучащая поляна, у каждого костра — свой автор, свое

вдохновение, песни не утихают всю ночь. Для меня это говорит о том, что

бардовская песня неистребима. И понятно, почему. Потому что она питается

разнообразными корнями русской песни — городской, деревенской, старинной,

новейшей, происходит взаимопроникновение бардовских интонаций в интонации

рока, как это бывает у Макаревича и Шевчука, и обратно — например, можно

увидеть следы самых разных влияний в музыке Щербакова. Я только приветствую

все эти изменения и вовсе не ратую за стерильную чистоту жанра — пусть эти

границы будут размыты. Грушинский фестиваль только подтверждает, что интерес

к авторской песне не ослабевает. Сказать, что он расставляет свои табели о

рангах, выявляет и выводит в жизнь какие-то таланты... Мне трудно говорить об

этом, потому что я не знаю людей, которым «путевку в жизнь» дал именно

Грушинский фестиваль. Наверное, все «путевки» барды получили самостоятельно,

каждый — каким-то своим, особенным образом и не обязательно через Грушинский

фестиваль. А то, что он есть свидетельство неослабевающего интереса к

авторской песне, — безусловный факт. Различные аналоги этого фестиваля

прослеживаются сейчас по всей России — я постоянно получаю информацию о

различных региональных фестивалях — сибирских, восточноевропейских, проходят

фестивали в Германии, Израиле, США, даже в Австралии. Русская бардовская

песня широко распространилась по лицу земного шара.

— В свое время вы участвовали в правозащитном движении. Поддерживаете ли

контакты в этой среде?

— С современным правозащитным движением я совсем не связан. Я знаю, что

некоторые из моих старых знакомых по-прежнему принимают в нем участие —

Григорьянц, Подрабинек. Но я слежу со стороны и никакого участия не принимаю,

поскольку этим надо заниматься особенно, отдельно, почти профессионально,

отдавая делу все свое время и силы. У меня же их сейчас хватает лишь на

сочинительство. Хотя социальную тематику я по-прежнему не обхожу.

— Надолго ли вы в России, и планируются ли какие-то ваши выступления?

— Пока не планируются, но, думаю, в первой половине сентября серьезные

выступления будут возможны. Летом, наверное, по традиции, позовут выступать в

бард-кафе «Гнездо глухаря» и «Беседка», но пока еще никаких предложений не

получал. Я этому даже рад, потому что предвидится много литературной работы.

ОТ РЕДАКЦИИ. На Грушинском фестивале 2001 года будет вручена премия

«Новой газеты». В эти дни среди участников фестиваля будут распространены

десятки тысяч льготных подписок на нашу газету.

Беседовал Анатолий ОБЫДЕНКИН

25.06.2001.

Песни Ю.Кима прозвучали в 50 фильмах и сразу стали любимы. Вот только несколько

названий: “12 стульев”, “Бумбараш”, “Обыкновенное чудо”, “Пять вечеров”,

“Формула любви”, “Тень”, “Собачье сердце”, “Человек с бульвара капуцинов”,

“Сватовство гусара”, “Красавец мужчина”, “Похождение зубного врача”, “Ярославна

- королева Франции”, “Короли и капуста”, “Усатый нянь”. Их пели Андрей Миронов

и Валерий Золотухин, Михаил Боярский и Алиса Фрейндлих, Олег Табаков и Ролан

Быков, Анатолий Папанов и Евгений Леонов. В 40 спектаклях звучат песни Ю.Кима.

Два десятка пьес, сочиненных им, идут в театрах более чем 20 городов России.

Только в Москве - это театр им. В.Маяковского, им. Моссовета, ТЮЗ, Табакерка, У

Никитских ворот, Станиславского, Эрмитаж, оперный театр Станиславского и

Немировича-Данченко. В 1998 году Юлий Ким стал лауреатом премии

«Золотой Остап». В 1999 году лауреат Государственной премии

им.Булата Окуджавы. Член Союза Кинематографистов(1987), Союза Писателей(1991),

Пенклуба(1997). Четыре песни Кима "Губы окаянные" (см. приложения стр.26),

"Отважный капитан", "Рыба-кит" и "Чёрное море" вошли в лучшие авторские песни

"ПЕСНИ НАШЕГО ВЕКА". Юлий Ким – один из основоположников авторской (бардовской)

песни. Его песни знакомы и любимы тысячами поклонников, многие поколения

выросли на них.

Булат Окуджава

.

Булат Окуджава

(1924-1997).

Итак, Булат Окуджава...

Творчество Булата Окуджавы входило в мою жизнь, в мое сердце долго и

медленно. Но, войдя в нее, оно впитывалось буквально кожей и всасывалось

кровью. Наверное, не один я так отношусь к песням Булата Шалвовича Окуджавы.

И.... не скажешь лучше, чем сказал сам поэт в песне "Молитва" (см.

приложения стр.30):

"Но из прошлого, из былой печали,

Как не сетую, как там не молю,

Проливается черными ручьями

Эта музыка прямо в кровь мою."

... Бывает, не хватает терпения, бывает, что первый куплет, не окончившись,

уносит воображение вдаль и песня звучит уже как отдаленное эхо собственной

мечты или воспоминаний.

Я вдруг понял, что любить поэта, певца, музыканта и его песни - это не

развлечение - это большая работа и от того, как мы сделаем эту работу

зависит, поймем ли мы что-то, прочувствуем, или просто проэксплуатируем

кассетник...

Булат Шалвович родился в Москве в семье партийных работников. В 1934 г.

переехал вместе с родителями в Нижний Тагил. Там отец был избран первым

секретарем городского комитета партии, а мать - секретарем райкома. В 1937

родители арестованы; отец расстрелян, мать сослана в карагандинский лагерь.

Окуджава возвратился в Москву, где вместе с братом воспитывался у бабушки. В