Глава 2. Евразийцы о специфике формирования и развития Российского государства §1. Проблема генезиса Древнерусского государства и его развития в Средние века

Евразийская историософия выделяет в истории России несколько ключевых периодов: генезис Древнерусского государства и его развитие в Средние века, период революции 1917 г. вместе с послереволюционным временем. Данная периодизация проистекает прежде всего из того, что осмысление вопросов, связанных с русской революцией, с её необходимостью, требовало и требует решения многих «попутных» проблем, поиска ответов на традиционные вопросы общественного российского сознания: «Кто мы?», «Кто виноват?», «Что делать?» и т.п. Эти вопросы и до евразийцев были предметом острых теоретических баталий, в частности, между славянофилами и западниками. Но если для многих общественно-политических движений России вопрос «Что делать?» был главнейшим в ряду вопросов, требующих незамедлительного решения, далее по важности следовал вопрос «Кто виноват?», а вопрос «Кто мы?» отодвигался на задний план, то для евразийцев он приобретает значение своеобразной первопричины, зная которую, можно построить детерминистскую цепь и предсказать будущее России. Евразийские мыслители исходили не из тезиса Чаадаева, утверждающего, что мы не знаем и, следовательно, не имеем своей истории, а из постулата, согласно которому мы не знаем подлинной нашей истории. Находясь в плену европоцентристских рефлексий, мы пользуемся извращенными, неистинными историческими знаниями, а последние, превращаясь в клише и стереотипы, ведут к неправомерным действиям, противоречащим нашей сущности и, значит, изначально обреченным на неудачу. Не зная своего подлинного прошлого, мы обрекаем себя на неудачу в настоящем и на катастрофу в будущем - таков основной лейтмотив гносеологического аспекта евразийской историософии. Подобный подход, по глубокому убеждению евразийцев, чрезвычайно важен не только для восстановления исторической истины, но и в практическом плане. Именно евразийцы первыми в концентрированном виде связали вопросы будущего России с проблемой российской самоидентификации. Понимание места, роли и цели страны является важнейшей предпосылкой сохранения целостности, обеспечения безопасности и благополучия и самой страны, и граждан, ее населяющих. Именно поэтому евразийцы концентрируют свое внимание на вопросе первоистоков российской государственности, ее генезиса.

Данная постановка проблемы остается первостепенной по важности для ответственного выбора стратегического пути развития современной России.

Главным положением, в корне отличающимся от традиционной историософии, явилось шокирующее утверждение Трубецкого: «Представление о том, будто бы позднейшее русское государство есть продолжение Киевской Руси, в корне неправильно».¹ Столь же шокирующим был вывод Савицкого: «Без татарщины не было бы России», и Л. Гумилева, поставившего под сомнение само понятие «монголо-татарское иго». В 1480 г. произошло не освобождение от монголо-татарского ига, а замена ордынского хана московским царем с перенесением ханской ставки в Москву². Вывод довольно странный с точки зрения традиционной историософии. Аргументы Трубецкого, Савицкого, Вернадского, на наш взгляд, весьма обоснованные, мы рассмотрим отдельно. Здесь же важно подчеркнуть первостепенную значимость в евразийской историософии, во всем евразийском учении проблемы монголо-татарского периода в истории России.

Евразийская характеристика монгольского периода всегда была и сегодня остается одним из самых излюбленных объектов критики евразийцев оппонентами. В связи с этим их обвиняли в абсолютизации туранского элемента. «Евразийские штудии», «евразийские фантазии» - далеко не самые резкие определения, адресуемые евразийцам. По этой проблеме не прекращается острая идеологическая (хотим мы того или не хотим) борьба, подводящая мировоззренческие основания под практические, прежде всего, геополитические, действия различных социально-политических сил. Сегодня, когда идет поиск новой идеологии России, анализ переломных моментов русской истории приобретает первостепенное значение. На оригинальность и непохожесть историософских построений евразийцев, особенно в том, что касается монголо-татарского периода в истории России, на научность и объективность их выводов указывают отечественные исследователи, не только разделяющие их взгляды, но и придерживающиеся западной ориентации. Кумир современных западников Н.А. Бердяев вынужден был особо отметить оригинальность, коей обладает «туранско-татарская концепция русской истории у кн. Н.С. Трубецкого»¹, хотя тут же оговаривается, что евразийцы слишком любят туранский элемент в русской культуре. «Иногда кажется, что близко им не русское, а азиатское, восточное, татарское, монгольское в русском. Чингисхана они предпочитают Св. Владимиру. Для них Московское царство есть крещеное татарское царство, а московский царь - оправославленный татарский хан… Любовь к исламу, склонность к магометанству слишком велики у евразийцев. Магометане ближе евразийскому сердцу, чем христиане Запада. Евразийцы готовы создать единый фронт со всеми восточно-азиатскими, нехристианскими вероисповеданиями против христианских вероисповеданий Запада»².

Характерна мысль Бердяева о монголо-татарском иге: «Можно вполне согласиться с тем, что татаро-монгольское иго имело огромное, не только отрицательное, но и положительное значение в русской истории, что оно способствовало выработке в русском народе самостоятельного духовного типа, отличного от западного»¹. Типично евразийская мысль. Но Бердяев тут же делает утверждение, в котором в скрытом виде присутствуют элементы и национализма, и антигосударственности в отношении России: «Все будущее русского народа зависит от того, удастся ли победить в нем нехристианский Восток, стихию татарскую, стереть с лица русского народа монгольские черты Ленина, которые были и в старой России»².

Вопрос о монголо-татарском иге по своему содержанию выходит далеко за рамки чисто исторической проблематики. Эта проблема имеет громадное историософское, более того, методологическое значение для правильного понимания российского менталитета, причин, породивших российскую государственность, специфических элементов национальной психологии, для понимания генезиса современного российского общества и многого другого.

Взаимовлияние Монгольской империи и России не раз бывало предметом рассмотрения не только ученых, но и видных политических деятелей современности. В зависимости от политической конъюнктуры делались подчас диаметрально противоположные выводы - от провозглашения русских, русского государства восточной окраиной Европы, отставшей в своем развитии от цивилизованного Запада, но все же Европой (точка зрения традиционных западников в России) до объявления русских прямыми потомками тюркско-монгольских племен и, следовательно, не имеющими никакого отношения к цивилизованному европейскому миру.

Весьма актуализировалась вышеназванная проблема сегодня, когда идут бурные споры о российской идентичности, ее исторических корнях, ее настоящем и будущем. Вопросы политических приоритетов, поиски национальных интегрирующих идей, самостоятельных путей развития России возвращают нас к проблеме генезиса российского общества. Вопросы, кто мы и откуда, снова выдвигаются на первый план.

Главным аргументом авторов концепций губительного влияния монголо-татарского ига на развитие России является утверждение о громадной отсталости завоевателей (монголов) от побежденных (жителей Киевской Руси). Это утверждение, ставшее аксиомой в историографии России, выводило четкую логическую цепь, закрепившуюся как в обыденном, так и в научно-исследовательском сознании, - победа племен с крайне отсталой культурой над носителями более высокой культуры есть не что иное, как свидетельство грубейшего, жесточайшего насилия первых над вторыми, приведшего в конце концов к установлению тяжелейшего ига монголо-татар над русскими землями.

Первыми в отсталости монголо-татарской культуры в сравнении с русской серьезно усомнились евразийцы Н.С. Трубецкой, Г.В. Вернадский, П.Н. Савицкий.

В методологическом плане это сомнение зиждется на культурологическом постулате евразийцев о невозможности ранжирования культур по принципу высшие-низшие. Нет высших и низших, есть разные культуры; этот тезис евразийцы используют и при рассмотрении русской и монгольской культур в монголо-татарский период истории России.

Исследования истории Востока вообще и истории Монголии в частности, проведенные представителями разных наук в 1950-1990-е гг., во многом подтверждают и дополняют «предчувствия» евразийцев.

Евразийцы создали собственную концепцию российской истории. Заметное место в этой концепции занимают представления евразийцев о роли туранского элемента в этногенезе русской нации. В средневековой таджикской поэзии (у Фирдоуси, Джами) понятием «Туран» традиционно обозначались заселенные тюркскими племенами земли северо-западнее Ирана¹. Н.С. Трубецкой называл «туранскими» области России, исторически заселенные урало-алтайскими (туранскими) племенами, имея в виду, прежде всего, царство волжско-камских болгар и Хазарский каганат. Позднее он расширил смысловое звучание «туранского» влияния на Русь до размеров восточного, в первую очередь монголо-татарского и тюркского воздействия на развитие русской истории. Согласно современным представлениям турано-алтайская языковая семья включает в себя тюркские, монгольские и тунгусо-манчжурские народы².

В статье «О туранском элементе в русской культуре» (1925) Н.С. Трубецкой подчеркивал, что «само объединение почти всей территории современной России под властью одного государства было впервые осуществлено не русскими славянами, а туранцами-монголами. Распространение русских на Восток было связано с обрусением целого ряда туранских племен, сожительство русских с туранцами проходит красной нитью через всю русскую историю»³. Н.С. Трубецкой выделил пять групп туранских народов: угрофинские, самоеды, тюрки, монголы и манчжуры. Исходя из того, что «туранский психический облик явственнее всего выступает у тюрков, которые к тому же из всех туранцев играли в истории Евразии самую выдающуюся роль»⁴, Трубецкой предпринял попытку обозначить элементы влияния туранской психологии на русский национальный характер.

«Весь уклад жизни, в котором вероисповедание и быт составляли одно («бытовое исповедничество»), в котором и государственные идеологии, и материальная культура, и искусство, и религия были нераздельными частями единой системы, системы, теоретически не выраженной и сознательно не формулированной, но, тем не менее, пребывающей в подсознании каждого и определяющей собой жизнь и бытие самого национального целого, - все это, несомненно, носит на себе отпечаток туранского психического типа. А ведь это именно и было то, на чем держалась старая Русь, что придавало ей устойчивость и силу»¹, - писал Н.С. Трубецкой. Ученый считал, что истоки российской государственности лежат не в Киевской Руси, а в Московском княжестве, ведущем свое прямое происхождение от улуса Джучи - огромного региона Великой Монгольской империи. Поэтому надо рассматривать великих московских князей в качестве восприемников монгольских ханов.

В свете этого он давал положительную оценку результатам монголо-татарского нашествия на Русь.

Значительное место в создании евразийской концепции русской истории принадлежит Г.В. Вернадскому. Законченная концепция исторического развития России сложилась у Г.В. Вернадского после эмиграции в Чехословакию (1920 г.), где он стал сотрудничать с П.Н. Савицким и Н.С. Трубецким. В основу взглядов Вернадского на историю России легли традиционные для евразийства положения о влиянии географического фактора на развитие общества. По его мнению, факт отсутствия естественных водных границ между европейской и азиатской Россией позволяет говорить о существовании единой еразийской России (России-Евразии), представляющей собой «наделенную естественными границами географическую область, которую в стихийном историческом процессе суждено было усвоить русскому народу»².

Важное место в историко-географической концепции Вернадского занимает понятие «месторазвитие», которым он обозначает определенную географическую среду в контексте взаимосвязи с населяющим ее этносом. Разрабатывая теоретический круг идей о влиянии географических и социальных факторов на историю России, Г.В. Вернадский утверждал, что «каждая народность оказывает психическое и физическое давление на окружающую этническую и географическую среду. Создание народом государства и усвоение им территории зависит от силы этого давления и от силы того сопротивления, которое это давление встречает»¹.

«Русский народ, освоивший свою территорию, занявший свое место в истории, в определенной степени создал себе географический масштаб в границах Евразии, приспособив к себе географические, хозяйственные и этнические условия Евразии»², - писал он в связи с этим. Взаимодействие русской земледельческой культуры со Степью побудило Вернадского дать оценку истории России как соотношения лесной и степной полосы. Вернадский на основе конкретно-исторического материала с учетом географического фактора попытался решить ключевую для евразийства проблему своеобразия исторического развития страны. Оценивая исторический путь, пройденный Россией, Вернадский исходил из природных и геополитических условий материка Евразии. По его мнению, этот регион включает в себя различные климатические зоны, но при этом сохраняет историческое единство. Вернадский впервые дал цельную картину влияния биосферы на историю развития русского народа.

Исследуя направления расселения славян по территории Евразии, Вернадский обозначил в качестве преобладающего восточное направление. Он связывал это с наличием к востоку от европейской России огромных пространств, малозаселенных и богатых природными ресурсами, хотя и отличающихся суровыми климатическими условиями. Так, Вернадский пришел к выводу о том, что весь ход исторического развития, в частности, крайне восточное расселение русских в Европе, привели к освоению ими Сибири и заселению Евразийского материка.

Как и П.Н. Савицкий, Г.В. Вернадский подчеркивал отличие процесса русской колонизации Сибири от колониализма западного типа, указывая, что колонии западных стран, как правило, не связаны с метрополиями: «Сибирь - колония особого рода, не отделенная океаном от метрополии, вполне доступная стихийному движению русской народности, представляет прямое продолжение русской жизни по ту сторону Камня»¹. Данная особенность дала России долговременную возможность экстенсивного развития хозяйства. Это, согласно Вернадскому, способствовало относительной устойчивости сложившихся в России общественных отношений. Он подчеркивал роль экстенсивного способа русского земледелия в качестве мощного стимула миграционных процессов и освоения русскими обширных пространств Евразии.

Специфика географического распространения русского народа позволила Вернадскому говорить о возможности исследования российской социальной действительности многовековой давности на основе анализа современного состояния Сибири: «То, что в центре России происходило несколько веков назад, сейчас можно наблюдать за Уралом, и в более чистом виде, без наслоений и примесей» ².

Сравнительно-историческое исследование европейской России и Сибири привело Вернадского к формулированию закона соотношения исторического времени и пространства: «Социальное явление для данной местности изменяется во времени. Для данного момента времени социальное явление различно при перемене пространства... 1000 верст на север или восток от социального центра могут иметь для исследователя такое же значение, как 100 лет вглубь времен»³. Вернадский сравнивал с кругами на воде, расходящимися от брошенного камня, этапы освоения русскими Сибири. Он осознавал тот факт, что его закон не является универсальным, но считал его принципиальным моментом в понимании своеобразия истории России.

В этом отношении историческая концепция Вернадского испытала определенное воздействие методологии неокантианства, в частности, теории идеальных типов. Используя принципиальные положения данной теории, Вернадский разработал типологию путей русской колонизации. Он выделил три типа таких путей.

Первый, успешный, по мнению Вернадского, тип русской колонизации - торговля Великого Новгорода через Урал с Сибирью, в ходе которой торговцы шли за мехами, прокладывая путь земледельцам. Второй, южный тип колонизации - «попытки подчинения степи русской земледельческой культуре»¹, главным направлением которых был торговый путь из варяг в греки. Серьезную трудность в реализации южного направления русской колонизации представляла нестабильная ситуация на границе между Русью и Великой степью, которая создавалась постоянными набегами кочевников. Положение изменилось в результате монголо-татарского нашествия. В этой связи Вернадский развивал общий для евразийства тезис о позитивном влиянии монголо-татарского господства на развитие России. К примеру, анализируя результаты монгольского нашествия, он выделил два положительных момента: «1. Расширились географические сведения русских о юго-востоке и усилились личные связи с этим юго-востоком. 2. Создалась крепкая государственная организация, которая способна была воспользоваться новыми условиями. Эта государственная организация и подняла оброненную Киевской Русью идею планомерной колонизации степи»².

Тезис о том, что, попав под монголо-татарское иго, Русь избежала гораздо более опасной для ее культуры европейской экспансии, был позднее развит Г.В. Вернадским в статье «Два подвига св. Александра Невского»(1925)¹. Г. Вернадский, альтернативно оценивая деятельность князя Александра Невского и Даниила Галицкого, подчеркивает судьбоносность для будущего России «замирения» Невского с Батыем и его преемниками во имя усиления борьбы с западным нашествием немцев и шведов, ибо «монгольство несло рабство телу, но не душе. Латинство грозило исказить саму душу»².

Именно это и произошло, считает Вернадский, в результате ориентации Д. Галицкого на Запад, латинство: Юго-Западная Русь на долгие века оказалась в латинском рабстве, которое «не изжито было до наших дней»³.

Положительное значение монголо-татарского ига для дальнейшего исторического развития Руси было отмечено позднее другими представителями евразийства. П.Н. Савицкий в статье «Степь и оседлость» (1922) писал в этой связи: «Прежде всего, укажем следующее: без татарщины не было бы России ... Ту беспомощность, с которой Русь передалась татарам, было бы нелогично рассматривать, как «роковую случайность», в бытии дотатарской Руси был элемент неустойчивости, склонность к деградации, которая ни к чему иному, как к чужеземному игу, привести не могла»⁴.

Он считал, что в случае, если бы в период упадка Русь попала бы в руки других завоевателей, последствия этого для русской культуры были бы катастрофическими: « Велико счастье Руси, что в момент, когда в силу внутреннего разложения она должна была пасть, она досталась татарам и никому другому. Татары - «нейтральная» культурная среда, принимавшая всяческих богов и терпевшая любые культуры, пала на Русь, как наказание божье, но не замутила чистоты национального творчества. Если бы Русь досталась туркам, заразившимся «иранским фанатизмом и экзальтацией», ее испытание было бы многажды труднее и доля горше. Если бы ее взял Запад, он вытянул бы из нее душу... Татары не изменили духовного существа России; но в отличительном для них в эту эпоху качестве созда­телей государства, милитарно-организующейся силы они, несомненно, повлияли на Русь... Скажем прямо: на пространстве всемирной истории западноевропейскому ощущению моря, как равноправное, хотя и полярное, противостоит единственно монгольское ощущение континента; между тем в русских «землепроходцах», в размахе русских завоеваний и освоений тот же дух, то же ощущение континента»¹. П.Н. Савицкий считал, что русское духовное своеобразие сформировалось во многом под воздействием торговых и политических контактов со Степью. Отсюда сочетание в русской культуре «оседлой» и «степной» стихий. Стержнем русского культурного своеобразия Савицкий считал русское благочестие. «И вот благочестие это - такое, как оно есть, и такое, каким оно считало русскую духовную жизнь, - создалось именно во времена «татарщины». В дотатарской Руси - отдельные черты, намеки; в Руси «татарской» - полнота мистического углубления и постигновения, и ее лучшее создание - русская религиозная живопись; весь расцвет последней целиком умещается в рамки «татарского ига»².

Возвращаясь к классификации основных направлений русского освоения Евразии, разработанной Г.В. Вернадским, следует подчеркнуть, что идея влияния степной культуры на развитие России является принципиально важным положением созданной им исторической концепции. По его мнению, после объединения русских княжеств вокруг Москвы и завоевания Казани и Астрахани возник и стал развиваться третий, по классификации Г.В. Вернадского, тип колонизации, который являлся своеобразным синтезом двух предыдущих: «Дальнейшая восточная колонизация слагается уже из обоих типов движения: севернорусского, промышленного, и южного, степного. Московское государство соединяет обе эти силы и налагает на них свою печать»¹.

Вслед за другими русскими историками (П.Н. Милюковым и др.) Вернадский связывал обширность российской территории с необходимостью в целях обеспечения контроля над ней жесткой централизованной системы управления. Но, в отличие от П.Н. Милюкова, он считал, что экстенсивный путь ведения хозяйства не является тормозом для его развития, а содержит в себе значительный экономический потенциал. Вернадский связывал возвышение Москвы над другими русскими политическими центрами с особенностями ее географического положения. Также он считал, что духовной основой существования Московского царства являются византийские традиции, которые обусловили «полное равенство духовной и светской власти», поскольку «власть царя считалась истекающей от Бога через посредство православной церкви»². Эти традиции были разрушены в период петровских реформ: «Основной признак самодержавной власти по терминологии петровской эпохи есть, таким образом, независимость ее от власти церковной»³. В период послепетровских правлений (XVIII-XIX вв.) руководящая роль светской государственной власти по отношению к церкви практически не изменялась.

По мнению евразийцев, Византия оказалась ещё одной империей, кроме империи Чингисхана, сыгравшей ключевую роль в процессе генезиса Древнерусского государства.

Трудно сказать, насколько долговечной оказалось бы Древнерусское государство, если бы в конце Х века князь Владимир не начал христианизацию Руси. Замена традиционных племенных верований на религию, предпочитавшую родству по крови родство по «духу» (единоверие), придала Древней Руси действительное единство. Пришедшая из Византии церковная иерархия не только принесла с собой священные книги и тем самым положила начало древнерусской грамотности и письменности, но путем крещения объединила древнерусский мир как, прежде всего, христианский.

Внешне это напоминает нам положение и роль христианской церкви в средневековой Западной Европе, где также присутствовала идея объединения всех народов в Священной римской империи германских наций, созданной Карлом Великим. Но различие в том, что западная церковь действовала, как самостоятельная политическая сила, используя римский принцип «разделяй и властвуй». А в Древней Руси церковь стремилась, прежде всего, примирить враждебные интересы князей, смягчить их междоусобицы и сберечь хрупкое государственное единство.

Эта особая роль церкви вынудила ее выступить носителем своеобразного православия. В Древней Руси, не имевшей частного и публичного права, существовало право обычное, регулировавшее возмещение различных видов ущерба (вплоть до членовредительства и убийства) в форме денежных штрафов. Признавало это право и способ разрешения спорных случаев «полем», то есть вооруженным поединком тяжущихся сторон. Православная церковь принесла с собой достаточно развитое византийское каноническое право, регулировавшее жизнь духовенства и всех церковных людей. Но для регулирования повседневной жизни мирян у церкви не было иного способа, как предложить систему взаимных обязанностей вместо ясно и четко регламентированных прав, система которых была принята на Западе. Такое замещение юридического закона моральным, то есть правосознания - религиозно ориентированной совестью, оказалось одним из основных свойств древнерусской цивилизации, которое она передала своим последующим, выросшим из нее формам.

Можно предположить, что древнерусская цивилизация, несмотря на свое значительное своеобразие, постепенно втянулась бы в единый цивилизационный стиль Западной Европы. Особенно к этому стилю был близок Новгород, напоминая по своей социально-экономической организации средневековую торговую город-республику. Однако сближению Руси и Европы помешали два обстоятельства: особая форма христианства и очередной порядок княжения. То и другое под мощным внешним воздействием (в виде татаро-монгольского влияния) повело Древнюю Русь по иному пути.

Древняя Русь через христианизацию оказалась тесно связанной с Византией. В 1054 году византийская церковная иерархия и посланники главы западной церкви (папы римского) подвергли друг друга взаимному проклятию. Это означало глубокий раскол единого до той поры христианского мира и распад единой церкви на римско-католическую и православную. Едва крестившись, Русь в середине XI века оказалась отделенной от западноевропейской цивилизации непреодолимым вероисповедным барьером.

Создание русского централизованного государства приходится на период с 1471г. по 1479 г., когда Московский Великий князь Иван III (1462-1505) присоединил к Московскому Новгородское княжество.

Московские князья, получив от золотоордынских ханов «ярлык» на великое княжение (то есть право на сбор дани в пользу Орды), сумели создать новый тип государственности и новую форму российской цивилизации - Московскую Русь.

Исторически сложилось так, что московские князья получили некоторое преимущество. В 1472 г. Великий князь Иван III женился на Софье Палеолог, племяннице последнего константинопольского императора Константина, и принял герб - двуглавого восточно-римского орла. Превращение Московии в исключительно своеобразную и действительно обращенную к Востоку цивилизацию способствовали два события в XV веке: разрушение турками-мусульманами православной Византии в 1453 году и прекращение зависимости Москвы от Орды в 1480 году. Внук Ивана III Иван IV Грозный (1533-1584) венчался на царство в 1547 г. и стал первым русским царем. В 1551 г. Собор русской православной церкви утвердил преимущества русской версии православия над другими. Московские князья сумели сделать Москву центром русского православия. Сначала они добились учреждения кафедры митрополита «Всея Руси» (хотя такая же кафедра продолжала существовать с XI века в Киеве). А в 1589 году во время правления царя Федора (1584-1598) заставили иерархов восточной церкви согласиться с преобразованием митрополии в самостоятельную московскую и «Всея Руси» патриархию. Так, серия последовательных политических акций и международное положение обеспечили русским более благоприятную ситуацию, чем та, в которой оказались наши соседи.

Быстрая смена событий в основной области православия и его русской боковой ветви, драматический контраст между падением Константинополя и триумфом Москвы произвели глубокое впечатление на воображение русских. Современный исследователь Н. Зернов пишет: «Расширение нации, рост империи - это обычный внешний признак внутреннего убеждения народа, что ему дана особая миссия, которую он должен выполнить. Неожиданное превращение маленького Московского княжества в самое большое государство в мире невольно привело его народ к мысли, что он наделен миссией - спасти восточное христианство»¹. Русские не были узурпаторами, бросающими вызов живым владельцам титула. Они остались единственными наследниками.

Таким образом, русские не были отягощены внутренним чувством греха. Чувство того, что греки предали свое православие и за это были наказаны Богом, сильно отразилось на далекой русской церкви. Русским казалось, что если греки были отвергнуты Богом за Флорентийскую унию, мыслившуюся как измена православию, то сами они получили политическую независимость за преданность церкви. Русский народ оказался последним оплотом православной веры и независимости православной государственности. Русь унаследовала права и обязанности Римской империи.

Русская вера в высокое предназначение России усиливалась библейскими и патриотическими авторитетами. Использование русскими авторитета Восточной Римской империи для доказательства веры в бессмертие своего универсального государства, прежде всего в политических целях, требовало значительных усилий. Прежде всего, предстояло освободить от западного политического и церковного влияния русские православно-христианские земли, попавшие под власть Польши и Литвы в XIV веке.

Таким образом, московские великие князья с помощью церковных книжников осознали себя наследниками традиций «священного царства», царями третьего и последнего христианского «Рима», хранителями подлинного правоверия. Можно считать, что Московская Русь воплотила идеал «святой Руси» в том смысле, что все внешнее (быт, поведение и т. п.) предстало как выражение внутреннего христианского смысла. Однако такая идеальность сделала московскую цивилизацию легко разрушимой.

Стоило в середине XVII века патриарху Никону попытаться внести определенную новизну во взаимоотношения с царской властью и предложить исправления священных книг и обрядов, как это немедленно обернулось цивилизационной катастрофой. Царь Алексей Михайлович в рассуждениях Никона о более высоком достоинстве власти священника по сравнению с властью царя усмотрел покушение на собственную власть и предпринял соответствующие меры. А ревнители старины расценили реформы патриарха как посягательство на самую суть православия. И предпочли вместе со значительной частью народа Московии бега и самосожжения подчинению церкви и государству, подпавшим под власть антихриста.

Так распалось единство царя, церкви и народа, создававшее неповторимый облик московской цивилизации. И не случайно последний царь Московии и первый император России Петр I ощутил острую необходимость заново собрать распавшиеся элементы прежней цивилизации, но теперь уже на новый, европейский манер.

Таким образом, главная, истинно русская, евразийская особенность, которую евразийцы признавали за Киевской Русью, несомненно, заключалась в христианизации страны князем Владимиром. Крещение Руси обеспечило культурное сближение с византийским Востоком, который, в свою очередь, постоянно сталкивался со степным Востоком. Принятие православия действительно обеспечивало Руси определенную культурную автономию между Европой и Азией. Этого не случилось бы, если бы она приняла религии географически «определенные» - ислам или католичество. Православие, основной стержень евразийской мысли, присоединяло Киевскую Русь к некоему христианскому Востоку, к будущей Московской Руси и, следовательно, к Евразии. Как и Россия в настоящее время, так и Византия в прошлом была срединным пространством, контактной зоной между Востоком и Западом.

Евразийцы подчёркивали влияние на их политическое учение церковно-византийской идеологии. Собственно Византия и была первой православной евразийской империей, имевшей собственное понимание римского права, отличное от индивидуализма и процессуализма романо-германского права, и развившей римское право не в динамическую (процессуальную) систему отношений лица к лицу, а в статическую сверхличную систему праведного закона. Византийский политический идеал неограниченного государства начал осуществляться в России с XVI в. Он был воспринят великими московскими князьями под воздействием Православной церкви. Если в удельной домосковской Руси (особенно в Новгороде) собственниками (государями) выступало множество хозяев, обладавших неограниченным правом распоряжения, между которыми существовали частноправовые отношения хозяев, то в Московии единственным субъектом государства явился царь.

Таким образом, Евразийство, в силу синтетического характера своего политического учения, намеревалось соединить теоретически и практически татаро-монгольскую и церковно-византийскую политическую концепции. Московская государственность выражала воплощение евразийских политических идеалов, призванных воспроизвести себя в будущем государстве в обновлённой форме, но на неизменной основе - встрече евразийского пространства и православия в конкретном историческом времени: «Русский народ получил два богатых исторических наследства - монгольское и византийское. Монгольское наследство евразийское государство. Византийское наследство-православная государственность».¹