Глава 3. Взгляды евразийцев на будущее государственное устройство России §1. Евразийцы о путях трансформации советской модели государства

Евразийцев можно, конечно, назвать романтиками идеи, идеалистами и даже идеалистическими утопистами. Но, отдавая приоритет, причем приоритет безусловный, идее духовности, они понимали, что произвести революцию в сознании, убедить многомиллионные массы в примате духовности с помощью только теории, пусть даже самой привлекательной, невозможно. Они понимали, что для выполнения поставленных задач необходимы материальные ресурсы и политический механизм - евразийская партия, которая бы вела практическую работу.

Некоторые евразийцы, в том числе и Трубецкой, настаивали на том, что их деятельность должна быть в основном теоретической и просвещенческой, однако большинство евразийцев были убеждены в необходимости заниматься практической организационной работой и политической деятельностью. «Евразийство проникнуто движением. Оно все в становлении, в усилии, в творчестве. Диалектика - любимое слово евразийцев. Она является для них символом и путем движения»¹. Диалектика же требует не только создания новой синтетической идеологии, но и ее неразрывной взаимосвязи с практикой, прежде всего с практикой политической. Для этого необходимо создание новой политической партии, которая станет носительницей и материальным воплощением новой идеологии. Эта партия должна занять место коммунистической партии, которая является носительницей враждебной России коммунистической идеологии. «Эта партия должна вместо большевиков стать основной и направляющей силой для уже создавшегося в России нового правящего слоя». В одном из программных документов евразийцев подчеркивается, что эта новая евразийская партия, построенная на новой евразийской идеологии и призванная сменить партию большевиков, будет принципиально отличаться и от европейских политических партий. Это партия особого рода, «правительствующая и своей властью ни с какой другой партией не делящаяся, даже исключающая существование других таких же партий. Она - государственно-идеологический союз; но вместе с тем она раскидывает сеть своей организации по всей стране и нисходит до низов, не совпадая с государственным аппаратом, и определяется не функцией управления, а идеологией. Формально нечто подобное этому представляет собой итальянский фашизм, лишенный, впрочем, глубокой идеологии; но, разумеется, большую аналогию дают сами большевики. Возможность такой партии связана не только с тем, что она мыслится как часть того же правящего слоя, частью которого сейчас являются большевики, но и с тем, что сохраняются существующие ныне в России формы демократии (система Советов с многоступенчатостью выборов). Ведь именно они устраняют опасности западной демократии, т.е. господство группы политиков-профессионалов и объясняемую этим многопартийность»¹.

В концепцию симфонической личности органично вписывается и учение евразийцев по национальному вопросу, приобретающему особую остроту в период социальных бурь и катаклизмов. Единая государственная идеология по определению должна быть и идеологией национальной соборности, ибо каждая нация является симфонической личностью, которая в иерархии симфонических личностей следует за соборностью государственной. Исходя из этого, можно уверенно утверждать: отношение основателей евразийского учения к тому, что в ряде субъектов Российской Федерации боролись за признание приоритетности законов субъектов Федерации перед общегосударственными законами, было бы крайне отрицательным.

Евразийцы рассматривают отдельные нации в качестве симфонических личностей, которые в своей совокупности вполне закономерно образуют единый наднациональный союз. Основа наднационального союза складывается из общего месторазвития, обусловливающего геополитическое единство национальностей России-Евразии; общности идеалов в строительстве социальной жизни, обнаруживаемой с особой отчетливостью в революционных исканиях и указывающей на духовное единство; общности исторической судьбы, отличной от судьбы европейских и азиатских народов¹.

Исходя из этих принципов, а также из «геополитической неразъединенности» национальностей, образующих Россию-Евразию, евразийцы вместе с тем признают и настаивают на принципиальном равенстве наций в моральном и духовном отношениях. «Все нации, образующие Россию-Евразию, создают многонациональную «культуро-личность», обладающую тем качеством, что ее культура не отменяет отдельных национальных культур, но вбирает их в себя и на основе их образует высшую, наиболее полную и всем национальностям Евразии свойственную культуру, называемую евразийской»².

Что касается политических отношений между различными нациями, входящими в Евразийское государство, то «евразийство стремится к развитию нынешних форм Советской Федерации»³.

При знакомстве с документами «позднего» евразийства (1932) может возникнуть впечатление, что оно повторяет основные положения ВКП(б), советского руководства по национальному вопросу. И действительно, здесь многое совпадает, о чем говорят и сами евразийцы. Многое, но далеко не все. «Советское правительство, - пишет Алексеев, - ведет широкую национальную политику, в которой есть своя правда и своя ложь»¹. И продолжает: «Правда национальной политики большевиков сводится к тому, что ими были практически поняты и своеобразно использованы те центробежные силы, которые обнаружились в результате крушения Российской империи в 1917 году».² По мнению евразийцев, одними из самых главных заблуждений белого движения были совершенное игнорирование им национальных, а точнее, националистических сил и попытка подавить их с помощью оружия. «Между тем, дело здесь шло о целой стихии, упрямой и самовольной, овладеть которой можно не путем механического давления, но посредством органического приспособле­ния, психологического расчета и тонкой дипломатии. Машину можно взорвать, искусственно задерживая в ней давление пара; но еще больше осторожности требует обращение с человеческими душами, взбудораженными национальной страстью»³.

И большевики, не отказавшись от единства России, повели себя, по оценке евразийцев, как не просто коммунистические завоеватели, а как «ловкие политики». Лозунг о национальном самоопределении и праве наций на самоопределение они дополнили практическими действиями, создав во всех национальных окраинах мощные группы приверженцев большевистской идеологии и советского государственного строя. «Они вводили советский строй не только силой штыков, но и симпатиями народов к их социальному идеалу»⁴. Большевизм, по мнению евразийцев, очень умело использовал сочетание именно духовной, идейной составляющей национальной политики, с верой в великую социальную миссию России, которая была широко распространена на всем европейском пространстве и на Востоке. Такая вера, которая складывалась в течение веков, была перенесена и на большевистскую Россию.

Дальше, по мнению евразийцев, начинается кривда, ложь большевиков в национальном вопросе. И эта ложь - марксизм, исповедующий интернационализм и «не признающий нации как самостоятельной ценности»¹, как симфонической соборной личности. Марксизм стремится к созданию пролетарского интернационализма, а вовсе не союза национальностей. Большевики, как считают евразийцы, хотят обезличить все народы, лишить их индивидуальности, «остричь их под одну национальную скобку». Но, апеллируя к национальному самоопределению, коммунисты закладывают мину замедленного действия под проповедуемый ими интернационализм. «Так были созданы большевиками многочисленные национальные республики среди народов, которые до этого ни о какой автономии не думали»².

Грозным пророчеством звучат слова евразийцев о возможном будущем Евразии при продолжении искусственной политики самоопределения: «Над Россией витают теперь созданные советской политикой национальные духи, и парение их грозит советскому интернационализму, с которым они рано или поздно должны вступить в борьбу. Коммунистическая политика, всеми силами стремится сделать реальной ту невероятную возможность, что в результате этой борьбы отдельные, входящие в состав России народы разрушат и Россию, и интернационализм, и так как сами они едва ли способны к самостоятельному государственному бытию, то придет некто третий, не русский и не интернационалист, который превратит их землю в колонию»³.

Основной вывод евразийцев относительно национального строительства звучит следующим образом: «Существеннейшим признаком евразийского наднационального (и внеклассового) государства, построенного на национальной основе, является замена классового принципа принципом национальным. Ведущие отборы отдельных национальностей составляют единый ведущий евразийский отбор, в котором, однако, каждая из составляющих частей сохраняет свое национальное лицо... Сознание единства судьбы и единства целей национального строительства России-Евразии рождает явление общего всем национального Союза патриотизма - национализма, называемого евразийским»¹.

Евразийский патриотизм должен быть главным критерием при определении ведущего отбора, «краеугольным камнем» всей системы воспитания будущих граждан², ибо он является стержнем национального самосознания, залогом его преемственности, следовательно, необходимым условием длительного существования культуры и цивилизации, как субъекта истории. «Только те народы долговечны, где существует культ предков и национальных героев (Китай, Япония, Корея). Почитание могил отцов и Отечества, как прах предков: сознание, что корни глубоко под землею и что настоящее - лишь звено между прошлым и будущим. Если это сознание слабо выражено, недостаточно выражено, то это угрожает самому существованию нации... Иначе, что такое Отечество? Проходной двор, захватная территория, вчера - они, сегодня - мы, завтра - другие?»³

Главный практический вывод евразийцев в отношении России - политэтнического субъекта: необходимо делать все для сохранения в целостности складывавшегося веками ее «державного тела», а если уж дихотомия «почвы» и «крови» достигнет высшей точки, то есть экстремума, то снятие этого противоречия должно быть осуществлено в пользу первого, в противном случае тотальная суверенизация может привести к катастрофе вселенского масштаба.

«Евразийство - в пореволюционную эпоху - подошло к «имперской идее» и поставило с подлинным «чувством исторического» проблему национального единства на основе многонародной государственной целостности и проблему русских государственных целей, определяемых многообразными и глубокими историческими, философскими, хозяйственными и геополитическими посылками. То «новое», что все простым глазом начинают различать в явлениях, которыми сопровождается «становление» новой России, неминуемо должно строиться по основной линии евразийских утверждений... Сращение обеих культур - западной и восточной - неустанно происходило и происходит в России. Культурная сокровищница России имеет два постоянных притока. В этом - счастье России, ее великое историческое счастье. И в этом - залог ее величия, смысл и «оправдание» русской имперской идеи»¹.

Эту же мысль проводит и П. Савицкий: «Царская Москва и императорская Россия, подходя к осуществлению русского мирового призвания, проводили его методами и в формах национального государства. Но и в явлении коммунизма ...все-таки, помимо воли вождей и наперекор их решениям, явлена в искаженном и обезображенном виде мысль о русском мировом призвании; явлена притом в размахах дотоле неслыханных. Нет сомнения, коммунизм проходит и пройдет. Но возрожденная национальная Россия должна в полной мере сохранить в положительном виде то мировое чувство, которое в извращенной форме запечатлено в коммунизме...»²

Как бы ни были сильны антикоммунистические и антибольшевистские мироощущения и умонастроения евразийцев, они, как и должно поступать профессиональным исследователям, не замалчивали и не отрицали позитивные моменты в истории советского государства, как это делается сегодня почти повсюду: в подавляющем большинстве средств массовой информации, в научной литературе, в школьных учебниках. «Евразийцы считают, что некоторые элементы их политической программы провозглашены в теории советского государства, которое имеет определенно сложившуюся правящую группу, обладает своим костяком, проводит определенную положительную программу, построенную на начале планирования всей общественной жизни, не отрицает демотического элемента, воплощает это демотическое начало в формы организованного представительства Советов, не лишено начал самоуправления, находящего свое идейное выражение в советском федерализме и в советской национальной политике, стремится осуществить контроль над властью, совместимый с твердыми формами властной деятельности» ¹.

Вместе с тем, «евразийцев решительно отталкивает в советской системе и в советской практике дух чисто классовой вражды и ненависти, отсутствие всякого уважения к идее права, безмерное подавление человеческой личности, голый и циничный деспотизм, постепенное упразднение демотического начала и замена его жестокой диктатурой»².

В евразийском проекте будущего России-Евразии приоритетной является духовная сфера, которая выше «воинствующего экономизма». Но это отнюдь не означает, что евразийцы не придавали должного значения экономическим и политэкономическим (евразийцы употребляли термин «социально-экономические») вопросам. Данная проблематика анализируется евразийцами в ряде фундаментальных работ³.

Отношение евразийцев к экономическим преобразованиям, проводившимся в Советском Союзе в 1920-1930-е гг., неоднозначно. Считая своим идеалом «государство трудящихся, государство справедливости и правды», евразийцы приветствуют экономические преобразования в СССР, направленные, хотя бы частично, на воплощение «полуосознанных чаяний и предчувствий русского духа о государстве социально-экономической правды».

С энтузиазмом поддерживают евразийцы «огромное строительство», происходящее в Советском Союзе, считая, что можно спорить о его истинных размерах, но о его значении в укреплении государства спорить не приходится - оно, несомненно. В том гигантском экономическом строительстве, которое ведется под общим девизом индустриализации, главное даже не это. Подлинное и главное значение заключается, по мысли евразийцев, в чисто моральных и идеологических ценностях, в энтузиазме, с которым огромные массы населения, особенно молодежь, включились в процесс индустриализации. В этом евразийцы видели приобщение к экономической жизни, как к общему делу. Такие явления, как «ударничество» и «социалистическое соревнование», открывают, во всяком случае в теории, «широкий путь для рабочих к сотрудничеству в общем деле и этим превращают их из наймитов-рабов, исполняющих бесцельную и монотонную работу, в соучастников и творцов общесоюзного строительства»¹.

Но вместе с тем евразийцы считают, что экономическое строительство является для коммунистов целью в себе, они абсолютизируют экономический фактор и ставят его во главу угла, для них история завершается строительством коммунизма - материалистического земного рая.

Для евразийцев же «справедливая и правильная организация экономической жизни является не целью в себе, но средством, необходимым для духовного процветания человека, ...экономическое строительство должно обеспечить жизнь трудящихся, а эта жизнь может быть подлинно осмысленной лишь в том случае, если она направлена на служение высшим духовным ценностям»¹.

Таким образом, в евразийском проекте прямо развивается концепция «подчиненной экономики» в качестве антитезы «воинствующему экономизму», к которому евразийцы относили марксизм. Концепция «подчиненной экономики» органично вытекает из учения о симфонических личностях, в иерархии которых одно из ведущих мест занимает симфоническая личность - Государство Всеобщего Блага. Логическим следствием этой концепции в экономической сфере (не приоритетной - в отличие от духовной) должна быть государственно-жесткая система, т.е. такое хозяйствование, которое, с одной стороны, не исключает стремления отдельного индивидуума к получению экономической прибыли, с другой - оправдывает это стремление только в том случае, если оно идет во благо всему евразийскому сообществу.

«Государственно-жесткая система евразийства исходит из идеократического мировоззрения... Это значит, во-первых, что евразийство указывает на неизбывную взаимозависимость целого и частей, всей государственной жизни вообще и политико-экономической деятельности в частности; во-вторых, евразийство развивает принципы сотрудничества коллектива и индивида, причем такие принципы, которые в своем осуществлении обеспечивают максимальный хозяйственный эффект и преуспеяние все тому же Целому. Для нас нет и не может быть противоречий между деяниями всех и каждого. Наоборот, исходя из целеположенной идеи Высшего Общего Блага, мы отводим место любой составной части единой системы. В-третьих, мы наполняем план определенным (идеократическим) содержанием, примеряясь к условиям времени и места» ². Именно эта система, как считают евразийцы, учитывает исторически сложившуюся традицию русского этатизма (Московского царства, императорской России, наконец, Советского Союза), а также соответствует психологическим особенностям русского (евразийского) народа, когда «каждый русский... должен верить и знать, ради чего он трудится и живет. Момент целеположности и оправданности жизни и труда составляет самую интимную и самую важную часть в организации нашего трудопорядка»¹.

Смысл лично-хозяйственного и государственно - державного начал, причем с приоритетом последнего, предполагает, что в общем деле соединяются усилия веры и труда, воли и интеллекта, каждого в отдельности и всех вместе, индивида и коллектива, экономики и морали целого и составляющих его частей. Евразийцы выдвинули тезис: «Экономика должна быть моральной носительницей морали единой симфонической, соборной личности». В такой экономике, помимо параметров экономической эффективности, параметров роста производительности труда, роста фондов потребления и накопления, прибыли, заложены и более глубинные сущности: экологичность экономики, «хозяйское» отношение к природе, но не в смысле ее «покорения», а в плане гармонического сочетания субъекта деятельности и его месторазвития.

В связи с этим евразийские мыслители наполняют новым содержанием понятие «хозяин», поднимая его до уровня философско-экономической категории. «Хозяина в производстве» современная экономическая доктрина не знает, - пишет Савицкий, - она знает «предпринимателя». Это значит, что современная доктрина проглядела в хозяйстве едва ли не главное действующее лицо... Нужно различать предпринимательство как определенную эмпирическую хозяйственно-экономическую функцию и как особую духовно-экономическую сущность. Хозяин есть именно и только духовно-экономическая сущность»². Используя веберовское понятие «идеальный тип» применительно к понятию «хозяин», Савицкий вместе с тем резко отрицает «протестантскую этику», ставящую во главу угла меркантилизм или, в современном понимании, монетаризм. Оправдываемое протестантизмом ростовщичество не согласуется с действиями Христа, изгнавшего торговцев из храма. Для подлинного хозяина забота о «полноте функционирования и полноте развития» хозяйства так же естественна, как забота о главной его силе - трудящихся. «В хозяйском отношении к людям, кроме моральной и рациональной стороны, есть также сторона нематериальная, иррациональная... И благодаря этой иррациональной стороне увеличивается сила и крепость того рационального единства, каковым является «производственная единица» - хозяйство»¹.

По мнению Савицкого, «хозяин - общество» не может в полной мере заменить «хозяина - личность». «Евразийцы считают, что частная инициатива не вредит и не препятствует общему делу, но, наоборот, будучи поставлена в соответствующие рамки, содействует ему»². Но, конечно же, ведущим в хозяйственной жизни общества является государство - одна из высших симфонических личностей. Именно оно, в евразийском понимании, должно ставить «соответствующие рамки частной инициативе», противодействовать «выхолощенным экономическим принципам свободного предпринимательства», которые есть «безмерность приобретательского интереса», цинично-прагматическое отношение ко всему как к товару - предмету «общественно-возмездных» отношений (продажи, купли, ростовщичества), отрицание абсолютных ценностей, которые несовместимы с какой- либо продажей. Поэтому и проблема собственности решается евразийцами соответственно в этом же ключе. Ее основная форма - собственность соборной личности - государства, сочетающаяся с индивидуальной, но последняя занимает подчиненное положение.

Обращаясь к глубоким философско-экономическим вопросам, евразийцы не пренебрегали «земными» и практическими проблемами, более того, их конкретные рекомендации по практическому преобразованию России-Евразии логически вытекают из их теоретических построений, содержание же абстрактных концепций, подпитываемых эмпирической конкретикой, постоянно обогащается. Евразийцы исследуют диалектику реальной жизни с ее борьбой противоположностей, переходом количественных изменений в качественные, сменой (отрицанием) одного состояния другим и т.д. В этом они выгодно отличаются от многих наших прежних и нынешних руководителей.

Именно исходя из законов и принципов диалектики, евразийцы призывали руководителей Советской России, а затем Советского Союза не проводить всеобщего обобществления. «Полное обобществление, - предупреждали они, - несет в себе темные стороны как в области материальной, так и в области чисто экономической. При полном обобществлении личность становится бессильной и бесправной перед лицом общества - государства. Она лишается свободы выбора и становится лишь материалом, при помощи которого общество - государство осуществляет свои цели»¹.

Но вместе с тем, евразийцы считали ограниченное обобществление путем превращения «хаоса частных и почти всегда противоречивых конкурирующих усилий в космос общего дела».

Нашим реформаторам, приступившим к повсеместному внедрению частной собственности в начале 1990-х гг., было бы полезно своевременно прочесть программный документ, принятый евразийцами в 1932 г.: «Опыт обобществления, проведенный коммунистами в России, не может пройти бесследно. Старые формы хозяйства, основанные на частной собственности, и не только на ней, никогда не восстановятся в России-Евразии. Плановое хозяйство и все те же положительные достижения, которые оно несет с собой, будут сохранены. Но, отказавшись от экономического догматизма, плановое хозяйство, вместо того чтобы подавлять всеми средствами частную хозяйственную инициативу, будет использовать ее и направлять на служение целому. Таким образом, устойчивый частный сектор будет введен в общий план государственного хозяйства»¹.

Развитием этой концепции стали дискуссии в евразийских кругах по поводу возможности денационализации промышленности и свободной продажи земли. Евразийцы последовательно отстаивали свою позицию. «При наличии свободного рынка и политики допущения свободной хозяйственной деятельности отдельных лакун национализированная промышленность в руках государства будет необходимым и могущественным фактором воздействия на всю хозяйственную часть страны»². Автор этой цитаты приводит аргументы, доказывающие, что денационализация промышленности привела бы ее к денационализации в буквальном смысле, т.е. к переходу предприятий в руки иностранного капитала,³ против чего евразийцы возражали категорически.

Позиция евразийцев по вопросу владения землей также совер­шенно определенна: «Евразийцы - сторонники сохранения прав государственной собственности на всю земельную площадь страны»⁴. Признавали они и право на существование колхозов и совхозов, более того, считали, что государство должно оказывать им всемерную помощь. Этим оно, с одной стороны, поддерживает деревенскую бедноту, поощряя ее к производству, с другой - повышает технический уровень сельского хозяйства. Но непременным условием евразийцы ставили возможность выхода из колхоза с соответствующим земельным наделом, что должно быть закреплено законодательно.

В теоретическом обосновании социально-экономической программы евразийства проблема собственности играет важную роль, хотя и несоразмерную с ролью идеи-правительницы. Крупнейший правовед, государственник и экономист евразиец Н.Н. Алексеев, исследуя место евразийской идеологии в соотнесении с наиболее представительными политическими и идеологическими течениями, приходит к общему для всего евразийского учения выводу, согласно которому ни буржуазный либерализм с его абсолютизацией частной собственности, ни социализм с абсолютизацией общественной собственности не соответствуют глубинным основаниям жизни народов России-Евразии. Буржуазный либерализм игнорирует соборную целостность общества, препятствуя созданию симфонической личности на всех уровнях социальной иерархии. Этому в немалой степени способствует частная собственность.

Капиталистическое общество беспощадно подстегивает своих членов, чтобы они хозяйничали лучше и лучше, иначе им грозит смерть. Это жестокий принцип, который, однако, обладает огромной силой. Его можно отвергать из человеколюбия, но нельзя отрицать его технического и хозяйственного значения. Капитализм столь же жесток, как жестока вся природа с ее законами борьбы за существование¹. И хотя капитализм выдвигает в качестве движителя социальной жизни такие далеко не нравственные мотивы, как «личный расчет, себялюбие и эгоизм», хотя этот порядок общественного устройства «обладает большим количеством несовершенств, напрасно растрачивает человеческий труд и капитал, он создает полное напряжение социальной энергии, обнаруживаемое новейшим промышленным развитием. Его развитие куплено непомерно дорогой ценой, но если бы она не была уплачена, люди пребывали бы в экономической косности и застое»².

С другой стороны, «экономический порядок, при котором упразднена частная собственность, теоретически представляется очень совершенным, но он отнимает у людей наиболее сильные, естественные стимулы человеческого существования - эгоистический расчет и начало соревнования»¹. «Люди в социалистическом обществе превращаются в лишенных хозяйственной самостоятельности членов целого, в своего рода чиновников, которые призваны осуществлять чужие задания, а не бороться и хозяйствовать самолично... Общество будет равняться по ленивым, а не по энергичным... Общество погрязнет в лености, застое, косности»². Таким образом, и социализм разрушает принцип симфоничности социальной личности, так как он «есть отрицание многоярусности общественного здания»; капитализм (буржуазный либерализм) тоже стремится к разъединению людей, к «индивидуальному атомизму», но ни то, ни другое не отвечает евразийскому идеалу симфонической личности.

В силу названных причин общий идейно-политический смысл евразийского проекта сводится к формуле: «ни капитализм, ни социализм». В программном документе евразийцев, принятом первым съездом евразийских организаций, эта формула изложена в развернутом виде: «Плановое хозяйство и предоставляемая личности свобода выбора хозяйственных форм - вот два, по внешности противоречивых, а по существу вполне согласуемых, принципа, на которых евразийство строит свою систему»³. Снять это противоречие, по мнению евразийцев, можно одним способом - построением государственно-частной системы хозяйствования. «Эта система должна найти синтез между двумя крайностями и на этом синтезе построить законодательство с приобретением права собственности на обработанную материю».⁴ Главные зада­чи государства в хозяйствовании должны заключаться в предотвращении монополизации различных отраслей промышленности, чрезмерного скопления капитала в руках частных собственников, таким образом, в предотвращении разрушения экономического тела России-Евразии, продажи его оптом и в розницу иностранному капиталу. В то же время государство как симфоническая личность не должно сводить роль своих граждан к «винтикам» одной машины. Гарантией от этого должна служить частная собственность в рамках государственно-частной системы хозяйствования. Евразийцы были убеждены в том, что ликвидация частной собственности в СССР не может привести к государственному капитализму, который в свою очередь разрушит коммунистическую систему. А «когда на обломках коммунизма водворится новый тоталитаризм, тогда здание капитализма снова будут разрушать новые социалисты и коммунисты. Замечательный исторический план, напоминающий какой-то скверный анекдот»¹. Эта борьба и разрушение будут продолжаться бесконечно. Единственное, что способно это остановить, - «государственно-частная система хозяйствования».

Современной России, в полной мере испытавшей и государственный (коммунистический) капитализм, и катастрофу постсоветских либерально-буржуазных реформ, в очередной раз оказавшейся перед необходимостью выбора пути развития, следовало бы обратить самое пристальное внимание на евразийский сценарий. Маркс, разумеется, был прав, когда говорил о необходимости изменения и преобразования мира. Правы те, кто настаивает на приоритетности изучения уроков истории для того, чтобы не попасть под пресс исторического закона, гласящего: «Незнание прошлого предопределяет провалы в настоящем и катастрофы в будущем».