Общее состояние блокадника. Близость смерти.

Ни у кого не было сомнения в том, что главными врагами блокадников был голод и холод. Сохранилось большое количество подробных описаний того, как постигала смерть человека. Эти описания уникальны и, несомненно, точны, потому что люди не только сами видели такие смерти десятки раз (особенно те, кто работал в госпиталях), но и сами находились практически в этом состоянии умирания.

От голода не было передышки или перерыва, какие давали бомбежки. Особенно в воспоминаниях блокадники отмечают именно то, что голод был страшен. Именно он запомнился им больше всего²⁷. Голод точил человека постоянно, постепенно вводя его в сонное состояние, полузабытье.

«Я совсем не так представлял себе смерть от голода. Оказывается, это гораздо проще и спокойнее. Сначала человек слабеет, потом умирает в забытьи, почти не чувствуя муки голода»²⁸- писал А. Забелин. «Жизнь угасает как догоревшая свеча, тихо, без стонов, безмолвно»²⁹. Люди умирали во время беседы, и собеседники до последнего не понимали, что происходит. Человек начинал все медленнее и медленнее говорить, стекленели глаза. Переход был часто незаметным.

Для кого-то такая смерть представлялась даже предпочтительной. Встречаются рассуждения о том, что если выбирать, как умирать, то от голода. «Да и смерть от голода, наверное, самая легкая. Человек перестает двигаться, теряет ко всему интерес и постепенно уходит»³⁰. Привлекала именно постепенность, безболезненность и непонимание того, что происходит. Умереть – как заснуть. В дневнике А. Забелина описано, как в середине января на него напала сильнейшая апатия и уныние. Слабость была такая, что бороться за жизнь уже не хотелось. «Было желание плюнуть на все и лечь в постель и не вставать совсем»³¹. И он умер бы, если б не заставил себя в конце концов встать и начать двигаться и что-то делать.

Для людей истощенных, больных умереть было очень просто – надо было только перестать смерти сопротивляться. Еще в ноябре Е. Скрябина писала: «Теперь умирают так просто: сначала перестают интересоваться чем бы то ни было, потом ложатся в постель и больше не встают»³².

Боялись во время долгого пути остановиться, сбить инерцию, чуть расслабиться и прислониться к чему-нибудь – человек хотел лишь немного передохнуть, но забывался, засыпал, замерзал и умирал. Боялись поскользнуться, зацепиться за что-то и упасть – самим зачастую было не подняться, а вокруг такие же прохожие, которые сами желают только одного – добраться до дома.

Сначала подходили, старались помочь, поднять, доводили до угла, до дому. Потом люди стали слабее. Понимали, что если начнут поднимать, сами упадут и не поднимутся.

У многих был опыт, что через силу, иногда рискуя собой, пытались помочь прохожему, доводили до теплого места, дома, больницы, но как правило, если человек падал на улице, его уже ничего не могло спасти – он все равно умирал через час или на следующий день. Поэтому описывая в дневнике, что видели умирающего человека на улице и говоря, что никто не помог и все проходили мимо, включая автора дневника, сразу за этим в числе первых оправданий писали: «Да и бесполезно его поднимать»³³.

Людей, находившихся на последней стадии дистрофии и правда спасти было почти невозможно. Это состояние человека характеризовалось рядом признаков: серий («синий») цвет лица, красные веки, ужасная худоба, выпавшие волосы, отсутствующий, «стеклянный взгляд».

И когда в блокадных дневниках встречаешь описание внешнего вида умирающего прохожего, которому не оказали помощь, это не пустые слова, а знак того, что человеку оказывать помощь уже бессмысленно. А стараться продлить жизнь человеку обреченному – не рационально, лучше спасти того, кого еще можно спасти.

Люди понимали, что следующими могут быть одни. Упадешь-будешь просить, и никто не откликнется. И тут, с одной стороны – ужас от того, что правда, умрешь, и не помогут, а с другой стороны – жестокая правда по отношению и к ближнему: всем тяжело, сегодня ты, а завтра я.