Ожидаемость смерти близких. Попытки спасти.

Такое отношение появлялось постепенно. Нравственные нормы не могли быть размыты в одночасье. Так же, они не могли одинаково размываться по отношению к разным группам людей.

Именно по отношению к смерти окружающих можно ясно проследить, как человек должен был расставаться тем пониманием чести, любви, добра, которыми он жил в обычное время и находить новые нормы того, что есть правильно и неправильно.

Сначала люди переставали помогать незнакомым людям на улице, затем появилось равнодушное отношение к знакомым и друзьям. Постепенно областью заботы большинства ленинградцев стало пространство семьи, родни. Именно в семейных отношениях нормы прежних лет сохранялись дольше всего.

Много есть свидетельств того, что люди старались бороться за родных до конца, делили скудный паек, старались облегчить быт, добивались прихода врача, доставали лекарства. Однако зимой 1941-1942 годов мало кто вставал из тех, кто заболевал и переходил на «лежачий режим». И родные знали это, и понимали. Кто-то признавался в этом и себе, а часто и вслух, другим. «(…) дедушка чувствовал, что скоро его не станет и спросил у мамы:

– Вера, как ты думаешь, смогу я поправиться или нет?

– Конечно, сможете, – отвечала мама, а сама думала: «Он скоро умрёт!». Мама никогда не ошибалась в таких вещах. И в следующий раз, когда папа приехал к нам, он сообщил, что дедушка умер»³⁴. «Бабушка, человек прямой и откровенный, так и говорила, - первым умрет дед, затем Виктор Викторович и потом уже мальчишки»³⁵.

Но смерти родных боялись. В неотвратимость ее не хотели верить до последнего. Видно, что в дневниках, когда передаются страхи за близких, слово «смерть» стараются обходить, в то время как по отношению к чужим, просто знакомым и к себе оно употребляется. Например, дневник К. Рахман. Регулярно, почти каждый день она пишет о стостоянии умирающего отца: «Думали, он не выдержит³⁶» (вместо «умрет»). «Неужели?........... Сердце перестает работать при этой мысли. Нет, нет, нет, этого не может быть»³⁷ и так далее. Иногда попытки спасти были успешными. Больных выхаживали, откармливали, правдами и неправдами доставали дополнительное питание, устраивали в больницы. Случались и откровенные чудеса. Об одном из таких «чудес» хочется упомянуть в связи с рассказом о докторе, которая, вопреки жестокой блокадной логике, посещала девушку, больную редкой и по тем временам смертельной болезнью. «Она ходила к нам изо дня в день, хотя и не надеялась, что мы выживем». Эта женщина проявляла такое чувство долга по отношению к незнакомой одной из многих пациенток, которое зачастую было утрачено и внутри семьи³⁸.

Иногда было понятно, что человека уже не спасти. Но любовь, отчаяние заглушали голос рассудка и заставляли жертвовать своей едой, пытаться поднять, вылечить. И. Киреева, потерявшая в зиму 1941-1942 годов почти всех родных, рассказывает, как они пытались спасти умирающую няню: «В стационаре нам давали какие-то порошки — на вес золота! — и мы считали, что, если эти порошки принесем домой, мы можем спасти своих близких. Помню, что усиленно питали няню, которая, конечно, уже сильно была истощена»³⁹.

Одним из самых подробных источников, содержащих рассказ о смерти родного человека – это дневник Т. Великотной. В общем, это и было ее задачей – описать для сына последние дни и смерть своего мужа. Как человек верующий, она не только старалась облегчить последние дни жизни любимого человека, но и подготовить его к смерти духовно: учила его молитвам, читала Евангелие⁴⁰.

Сама Татьяна умерла через несколько месяцев, в апреле 1942 года. Она тоже предчувствовала свою смерть и безропотно начала к ней готовиться: молилась, причастилась и соборовалась, отдавала последние распоряжения на работе, распределила имущество между родными и подругами, простилась с кем хотела, написала письмо сыну и т.д. и до последнего дня писала в дневнике⁴¹. Такие свидетельства очень редки, но встречаются.

Не все могли настолько смело взглянуть в глаза приближающейся смерти. Люди старались или бороться до последнего или же они умирали в настолько равнодушном отношении к жизни, что им уже ничего не хотелось делать. Обычно если человек понимал, что скоро умрет и старался к смерти подготовиться, эти подготовки сводились к попытке дать последнее наставления, каким-то образом облегчить последующую жизнь хоть своим родным. «Отец умер несколькими днями раньше, но мать сказала: «Погоди хоронить, похоронишь нас вместе»⁴².

Но все-таки чаще встречаются совсем другие рассказы. В смертное время люди редко умирали просто от болезни или истощения. Дистрофия накладывала отпечаток на разум человека, переходила из физического пространства в душевное, притупляла сознание, человек переставал бороться. Он умирал или тихо, незаметно - в полузабытьи или же в агонии, уже не осознавая себя. Тогда все, что сдерживало самые страстные желания человека (а для блокадника это в первую очередь еда) выплывали наружу. Умирающие, которые иногда сами всю зиму делились с родными своим пайком - требовали хлеба, а часто и невозможных для блокадного города деликатесов.

Очень образен рассказ Е. Скрябиной, она рассказывает, как умирала ее соседка: «Укутанная платками, шалями и одеялами, старушка пролежала еще сутки. Непрерывно бормотала какие-то эстонские молитвы или, может быть, проклятия. Мне становилось страшно, когда я заходила ее проведать. Нужно было сделать невероятное усилие над собой, чтобы войти в эту мрачную комнату, подойти к кровати, проверить живет ли еще это существо, уже потерявшее человеческий облик. (…) Трудно представить, с какой жадностью она, уже полутруп, поглощала еду. Даже жутко было смотреть, как она запихивала в рот эти кильки. А через час она скончалась»⁴³.

Но все же люди, описывающие подобную смерть, не могли отказать умирающему в последней просьбе.

Блокадный паек был настолько мал, что спасти родных зачастую не было возможности даже у тех, кто очень старался это сделать до последнего. И люди умирали. Но на этом испытания их родных не заканчивались. Человек умирает, «и вот вокруг его успокоившегося тела начинается мучение для живых»⁴⁴.