Дорога до кладбища.

До кладбища (или до места сбора) труп нужно было довезти. Это было очень тяжело для ослабевших людей.

В сентябре, октябре можно еще было достать в городе машину или лошадь . Но затем у большинства не осталось иного выбора, кроме как вести труп на кладбище самому или бросить его во дворе или на пункте сбора.

Тело, особенно замерзшее, в пеленах или в гробу, было тяжелым. Настолько тяжелым, что даже поднять его и спустить с лестницы было невозможно. Труп просто сволакивали вниз. Одна блокадница на всю жизнь запомнила стук головы о ступени одной ее умершей знакомой⁵⁹.

Дальше предстоял путь до кладбища. Везли в основном на санках – это был главный транспорт той ленинградской зимой. Похоронная процессия редко превышала двух человек. Обычно в санки впрягалась одна женщина, а друга сзади подталкивала санки и не давала трупу упасть – классическая картина Ленинграда смертного времени, такие процессии иногда растягивались огромной вереницей, на всю улицу. Но дороги в блокадном Ленинграде 1941-1942 годов были плохими, заваленными снегом, льдом, мусором. Пока труп довозили до кладбища, он обыкновенно много раз падал. Его через силу поднимали, водружали на транспорт и шли дальше, к кладбищу.

Кладбища.

Обычные ленинградцы сталкивались со смертью каждый день: они видели ее на улицах, на работе и в магазинах, пускали в дома. Но то зрелище, которое представляли из себя кладбища блокадного Ленинграда в 1941-1942 годах, глубоко поражало всех, кто побывал на нем впервые.

Кладбищ в Ленинграде было несколько. Самое крупное – Пискаревское. Там похоронено около 500 000 человек, Серафимовское – около 190 000 человек, Богословское – более 60 000. Смоленское, Большеохтинское, Еврейское, Киновеевское, Памяти жертв 9 января и Татарское. Кроме того, действовал крематорий в кирпичном заводе №1 на Московском шоссе. Там было сожжено в районе 130 000 трупов⁶⁰.

Кладбища зимой-весной 1941-1942 гг. были совсем не похожи на кладбища мирного времени. Были разобраны заборы и даже сняты кресты – все разобрали на дрова⁶¹. На подходах к кладбищам, у входа, у контор, церквей, в канавках, между могилами, на могилах лежали десятки трупов. Их довозили сюда родные, но, не имея средств для того, чтобы сделать захоронение, оставляли в надежде, что скоро трупы будут зарыты в общую могилу.

И если по городу умершие лежали или были провозимы в более или менее аккуратном виде - промышлять мародерам прямо в городе было не так удобно, то здесь можно было спокойно разрывать погребальные пелены, раздевать умерших, пытаться найти что-то ценное – кладбища охранялись плохо.

С января распространились случаи людоедства. Так как в первую половину зимы люди еще много хоронили в гробах, но земля была уже промерзлая, не всегда удавалось гроб хорошо закопать. Девушки из МПВО, работавшие на кладбище, были немногим сильнее тех, кто обращался к ним за услугами. Кладбищенские «волки» может и могли хоронить лучше, но себя в этом не утруждали.

Гробы зарывались плохо, а то и просто присыпались снегом. Люди оставляли гробы на кладбище, вообще не пытаясь зарыть. Это также было приманкой для воров – покойника вынимали из гроба, и гроб можно было продать для нового использования. Трупы оставались беспорядочно лежать упрямо на виду – раздетые, с вырезанными кусками.

В ноябре - декабре на подходах к кладбищу стояли длинные очереди людей, желавших похоронить умершего, получить документы, участок для захоронения. Сами трупы – на санках, колясках, тележках лежали тут же.

В январе-феврале 1942 года смертность стала приобретать чудовищны размеры, люди все больше ослабевали. Поэтому количество индивидуальных захоронений сокращалось. Ленинградцы просто не имели физической возможности довезти труп до кладбища. Все больше оставляют трупов на улицах, во дворах, прячут в щели, подкладывают к общим «свалкам» в подвалы, у больниц, моргов, аптек. Надвигалась весна, и город серьезно опасался эпидемий. Эти тела нужно было как можно скорее доставлять до кладбищ.

Отряды МПВО, состоящие в основном из девушек и молодых женщин, и так выполнявшие ряд работ, уже не могли справиться с количеством трупов. В середине января правительство обязало от каждого райсовета выделить по 400 человек для помощи в уборке и захоронении. На Пискаревском кладбище также работали бойцы НКВД.

С января кладбища уже представляли собой совсем иную картину, чем в начале зимы. Немного было обычных ленинградцев, привезших на саночках похоронить родственника. На кладбище въезжали пятитонные грузовики, нагруженные трупами.

Круглые сутки специальные команды взрывали мерзлую землю. Другие бойцы и рабочие рыли траншеи, если были покойники в гробах (гробы занимали очень много места), вынимали их из гробов и утрамбовывали траншеи как можно плотнее. Работа была тяжелой, служащих не хватало, и до февраля множество покойников лежало на кладбище в ожидании своей очереди.

С февраля, когда смертность в городе спала, стали постепенно справляться с количеством. Когда наступила весна, снег начал таять, из-под снега показались еще тысячи незахороненных трупов. Их надо было убрать, пока не началось разложение и распространение эпидемий. Большинство трупов – «подснежников», как их называли тогда, были срочно сожжены в крематории.

Для людей, которые все-таки добирались в эти месяцы до кладбищ для того, чтобы похоронить родных самостоятельно, такая массовость захоронения была непривычна, дика. Для обычных ленинградцев отношение к смерти и к покойникам было особенным – вид мертвого тела, конечно, в разной мере, но вызывал страх, боль, брезгливость, жалость. Людям, которые должны были грузить трупы в машины как дрова, сотнями, вываливать на землю, сбрасывать на глубину несколько метров и утрамбовывать в траншеи, чтобы больше поместилось, было уже не до каких-либо ощущений.

Более того, если бы они позволяли себе осознавать происходящее в полной мере, позволяли себе чувствовать, недалеко было сойти с ума, потерять последние душевные силы, надежду, желание жить. Это было бы просто самоубийство. «Я боялась покойников, а пришлось грузить эти трупы. Прямо на машины с трупами садились, сверху, и везли. И сердце было как бы выключено»,-рассказывала А. М. Арсеньева, боец МПВО⁶².

То равнодушие, которое отмечали и сторонние наблюдатели, и сами кладбищенские работники, было с одной стороны следствием привыкания, а с другой, и как мне кажется, более весомым – средством самозащиты.

Постепенно количество умерших сокращалось, захоронение происходило не в таком «конвейерном» ритме. Люди постепенно приходило в обычное состояние. В апреле кладбища могли позволить себе принимать трупы к захоронению только по свидетельствам о смерти. После засыпки траншей работа с братскими могилами не закончилась, еще многое надо было сделать

для того, чтобы не появилась эпидемия: могильные насыпи делались больше, проходили постоянные проверки⁶³.

К июню массовые захоронения прекратились вовсе. Ленинградцы имели возможность хоронить своих родных так, как делали это в мирное время.