Экстремумы параметра ргт в 5-й главе романа «Евгений Онегин»

Номер строфы	Локальные экстремумы величин О(τ)
	максимумы	минимумы
XVIII	Там он хозяин, это ясно; И Тане уж не так ужасно...	Вдруг ветер дунул, загашая Огонь светильников ночных; Смутилась шайка домовых...
XIX	И взорам адских привидений Явилась дева; ярый смех Раздался дико; очи всех...	И страшно ей; и торопливо Татьяна силится бежать: Нельзя никак; нетерпеливо Метаясь, хочет закричать: Не может...
XX	…вдруг Ольга входит, За нею Ленский; свет блеснул; Онегин руку замахнул...	Осталася во тьме морозной Младая дева с ним сам-друг...

Развязка приближается, эмоциональное перенапряжение не спадает, и вот начало заключительной XXI строфы Сна Татьяны:

Текст начала XXI строфы	Значение О(τ)
Спор громче, громче; вдруг Евгений	6,211
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленской; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик	3,6
Раздался... хижина шатнулась...
И Таня в ужасе проснулась...	4,7

Последние шесть строк в строфе XXI — опять сильный спад кривой; вспомним, что по содержанию в этом месте повествования появляется Ольга, впорхнувшая «легче ласточки» в комнату Татьяны с вопросом «Кого ты видела во сне?»

Прежде чем подвести черту под нашими наблюдениями, напомним, что и в дальнейшем, на протяжении еще ряда строф, тех, в которых Татьяна пытается найти разгадку своего тревожного сна, кривая ритмоощущений никак не может успокоится — громадная амплитуда пульсаций затухает лишь в сценах Именин Татьяны.

Итак, кривая ритмоощущений, полученная на основе измерения динамических значений величин ритмо-гармонической точности, явным образом соотносится, по нашему мнению, с содержанием Сна Татьяны. Тем самым подтверждается вывод о способности божественной пропорции ритма «поверять алгеброй гармонию» пушкинского стиха.

Чрезвычайно актуальными в этой связи следует признать слова П. Флоренского о том, что «подходя к произ­ве­­де­­­нию худо­жест­венному, я… бессозна­тель­но следуя руководя­щей схеме его, рас­прав­­ляю его внутрен­ним ритмом. Произведение так построено, что это преобразо­вание схемы в ритм делается само собой. Если же не делается, или пока не делается... то произведение остается непонятым» (Флоренский 1973: 117).

Особо отметим, что в свете наших наблюдений могут быть заново поставлены и, как мы надеемся, решены многие вопросы изучения поэтического творчества.

Одним из них может быть вопрос о том, где, в каком месте повествования Сон Татьяны переступает границы своего волшебного сказочного сюжета¹² и превращается в Трагедию.

Если рассматривать этот вопрос статически, то граница проходит по самому началу строфы XXI, там, где «Вдруг Евгений / Хватает длинный нож...».¹³ Но это только один из возможных вариантов ответа. Ритмодинамическая панорама эмоциональной неустойчивости повествования позволяет говорить о том, что начало строфы XXI есть лишь кульминация развития трагического сюжета, а начинается трагедия, как это ни парадоксально, с появлением в сновидении Татьяны столь «милого» ее сердцу Онегина (строфа XVII), но — в компании диковинных зверей, чудовищ, и — в роли хозяина этой страшной «шайки домовых».

Чтобы пояснить эту мысль, вспомним основной тезис эстетико-формального стиховедения — «ритм делает ощутимой гармонию». Примером из 5-й главы романа служат ее две первые строфы, представляющие всем нам с детства хорошо знакомое описание русской зимы.

Гармония есть одновременно явление и ритмическое, и эмоционально-содержа­тельное.

Но с тем же успехом ритм делает ощутимой и дисгармонию — именно дисгармония ритма предопределяет резкие, с непомерно большой амплитудой колебания кривой ритмоощущений, и начинаются эти эмоциональные катаклизмы с динамически контрапунктивной XVII строфы пятой главы романа.

Дисгармонические ритмоощущения предшествуют, таким образом, наступлению катастрофической развязки Сна Татьяны.

Подобные факты опережающего воздействия колебаний различного физического происхождения хорошо известны в биологии: вспомним, например, поведение многих животных, которые заранее покидают места, где могут разразиться природные катаклизмы (извержения вулканов, землетрясения и др.).¹⁴ Использовать подобные аналогии — вовсе не столь опрометчиво и антинаучно, как это может показаться на первый взгляд, ибо, как говорил И. Кант, посредством гения природа дает правило искусству, а «искусство,— писала М. Цветаева,— есть та же природа. Не ищите в нем других законов, кроме собственных (не самоволия художника, не существующего, а именно законов искусства)» (Цветаева 2000: 89).

Вспомним, что Татьяна — «Как лань лесная боязлива» (гл. 2, XXV): в этом сравнении Пушкина мы более всего находим указание на особо ранимую, чувствительную, тонкую душевную организацию «мечтательницы милой», а не на присущее ей чувство робости или обык­но­венного страха. В этой связи достаточно отметить два решительных поступка Татьяны: ее письмо Онегину и посещение пустующей усадьбы своего героя. На особую воспри­имчивость Татьяны указывают не только многие эпизоды романного повествования, напр., ее острые, мучительные ощущения за столом в день своих именин («… утренней луны бледней / И трепетней гонимой лани…» — гл. 5, XXX), но и — в самом широком смысле — близость героини к родной природе (напр.: «Она, как с давними друзьями, / С своими рощами, лугами / Еще беседовать спешит» — гл.7, XXIX), что подчеркивается практически всеми исследователями творчества Пушкина.¹⁵

В природе упреждающая и потому спасительная реакция животных следует на аномальные ритмические импульсы — предвестники катастроф, и в этом отношении пушкинский текст Сна Татьяны — из того же семиотического («знак беды») ряда:

И страшно ей; и торопливо

Татьяна силится бежать:

Нельзя никак; нетерпеливо

Метаясь, хочет закричать:

Не может...

Разница лишь в том, что во сне люди не властны над собой — мы не можем предпринять каких-либо действий, чтобы спастись, не можем ничего переиграть, чтобы избежать кошмара, нам дана только одна возможность — проснуться, да и то момент пробуждения не зависит от нашего желания (сознания). Сон — это картины из подсознания, и, повторимся, катастрофический финал Сна Татьяны есть не что иное, как логически поставленная точка в калейдоскопе диковинных событий ее собственного сновидения, насыщенного ирреально-негативными образами и обстоятельствами.

Эмоциональный же финал Сна наступит не сразу, по прошествии времени (Пушкин и здесь творит как природа), того времени, которое было потрачено Татьяной на поиски объяснения своим кошмарным сновидениям (гл. 5, XXIV):

…Ее сомнений

Мартын Задека не решит;

Но сон зловещий ей сулит

Печальных много приключений.

Дней несколько она потом

Все беспокоилась о том.

Смысл «чудного» сна начнет для Татьяны проясняться не с помощью чужих знаний, наставлений и толкований, а лишь на основе реальных событий и фактов ее романной жизни.

Нам представляется, что рассмотрение в этом ключе многих аспектов взаимодействия ритма и содержания в тексте Сна Татьяны еще впереди, что в этих вопросах нельзя будет обойтись без анализа тех же динамических процессов в других поэтических текстах Пушкина, менее жестоких и драматичных, и что подобное широкое сопоставительное исследование нескольких пушкинских текстов позволит получить ряд весьма интересных и неординарных результатов.