2. Последние дни в Севастополе

а) 12 ноября

Эти страницы написаны по воспоминаниям многих очевидцев.

Утром 12 ноября приказ был расклеен на улицах Севастополя. То, о чем думали и говорили в последние дни, стало реальностью. Город бурлил. Около пристаней толпы народу, груды вещей. Грузятся военные учреждения и гражданское население. Один за одним подходят автомобили. Толчея, суета.

В центре торгуют магазины, распродавая товар по баснословным ценам. У булочных стоят огромные очереди, ожидая выпечки. Денежные знаки Главного Командования еще принимаются, но в цене упали невероятно. За фунт стерлингов предлагают свыше миллиона. На пристанях напряжение нарастает. Памятуя Одессу и Новороссийск, гражданские лица чуть ли не штурмуют пароходы. На улицах, примыкающих к съездам в порт, поставлены цепи в два-три ряда, пропускают только по специальным разрешениям. К вечеру в городе стали появляться телеги с беженцами из внутренних районов Крыма. К утру следующего дня Вокзальный спуск и вся Екатерининская до Графской пристани были запружены колясками, телегами, татарскими мажарами. Огромный поток транспорта начинался где-то далеко за городом, вливался в него по Лабораторному шоссе, мимо вокзала вползал в гору и медленно двигался по всей ширине улицы, включая тротуары. У пристани шла выгрузка. Возчики — мобилизованные крестьяне, старались как можно скорее выбраться из города, не забывая прихватить пару, а то и тройку бесхозных лошадей и брошенные кем-либо вещи.

Сторожевой корабль «Китобой» в годы 1-й мировой войны использовался Россией на Балтийском море как разведывательное судно под норвежским флагом. После поражения Северо-западной армии Юденича совершил переход из Ревеля вокруг Европы и прибыл в Севастополь 14 нояб. 1920 — в день эвакуации. На берегу Стрелецкой бухты забрал на борт ок. 300 чел. В Бизерте до 1923 использовался как посыльное судно. Взят французским правительством в счет покрытия расходов, в 1926 продан итальянской компании. В сент. 1943 затоплен в порту Генуи.

Казалось, все живут только одним — эвакуацией. Но вот — картинка, как из другой жизни: венчается какой-то пригородный хуторянин, да где — в Михайловской церкви. Когда всей свадебной компании нужно было перейти Екатерининскую, чтобы попасть в переулок к своим коляскам, пришлось прыгать с колеса на телегу, с телеги на колесо. Женщинам помогали, зато жених и дружки получали такие подзатыльники, что, если бы улица была пошире, они, пожалуй, живыми не добрались бы.

Поток беженцев иссяк на второй день, к вечеру. Екатерининская, одна из лучших улиц чистенького Севастополя, стала неузнаваемой. По всей ее длине валялись рваная бумага, какие-то лохмотья, навоз, стояли брошенные телеги, и голодные лошади грызли кору сломанных деревьев. Магазины в городе закрылись, работали только кафе. Деньги обесценились настолько, что фунт хлеба стоил 10-15 тыс., а за кусок колбасы просили полмиллиона. На улицах было безлюдно. Патрулирование осуществляли чины комендатуры и юнкера. Случаи мародерства пресекались незамедлительно.

Вот целая компания, как будто с офицерскими погонами, решает ликвидировать воинский склад, что у подъема на Синопскую лестницу. На часах стоит юнкер, его окружают, предлагают участвовать в деле. Он отказывается, старается оттолкнуть грабителей, кричит: «Вы! Офицеры Русской армии! Сволочи вы, а не офицеры!» Выстрел в воздух задержал нападающих. Тем временем подоспела помощь, мародеры спешно ретировались.

Представители городского самоуправления обратились к Врангелю с предложением о создании рабочих дружин с целью обеспечения охраны города и складских помещений после ухода войск. Главнокомандующий не считал возможным уничтожить оставляемое казенное имущество, так как оно принадлежало русскому народу. В конечном счете рабочие дружины были сформированы. К вечеру 12 ноября почти закончены сборы в Большом дворце. Здесь уже не видно обычной для последних дней суеты. В верхнем этаже у камина сидит ординарец и жжет бумаги и карты. В пустом вестибюле стоят конвойные с обнаженными шашками.

Скалон Михаил Николаевич (1874-1940). Внук М.П.Лазарева. Окончил Пажеский корпус (1894). Офицер лейб-гвардии гусарского полка. Участник русско-японской, 1-й мировой войн. Георгиевский кавалер. Генерал-майор. В белом движении с 1919: командир отряда войск Новороссии, командир Сводно-гвардейской пехотной дивизии, участвовал в походе генерал-лейтенанта Бредова. 01.02.1920 интернирован в Польше, через Румынию вернулся в Крым в 07.1920. Назначен командиром 3-го армейского корпуса Русской армии. Генерал-лейтенант (1920). Командовал 2-й армией (10. 1920), с 25.10.1920 и. о. Таврического губернатора, начальника гражданского управления и командующего войсками тылового р-на. В эмиграции жил в Болгарии, Чехословакии. Умер в Праге.

В гостинице «Бристоль» остались только некоторые высшие чины штаба, поддерживающие связь с фронтом. В пустых номерах навалены груды бумаг, лежат винтовки. В ночь с 12 на 13 ноября Врангель переходит в гостиницу Киста, здесь же располагается его штаб, службы генерала Скалона. Утром становится известно, что фронт проходит у станции Сарабуз, севернее Симферополя. Отступление идет почти без соприкосновения с противником. Тем временем первые боевые части уже вступали в Севастополь. Для прикрытия погрузки войск Главнокомандующий дает директиву: занять линию укреплений 1855 года. С этой целью генералу Скалону передаются части Алексеевского, Сергеевского артиллерийского и Донского атаманского училищ. Они должны были прикрывать Северную сторону. От линии железной дороги и дальше к морю выставлялись заставы от частей генерала Кутепова. Сам Кутепов прибыл со своим штабом уже к вечеру. Погрузку планировалось закончить до 13.00 следующего дня.

б) 13 ноября

Улицы города снова переполнены, но главная сутолока на этот раз не у пристаней, туда не торопились, а у ресторанов и кафе. Добровольцы, народ обстрелянный, знали, что неприятель еще далеко, и можно несколько часов повременить с погрузкой.

Сапожников Алексей Львович (1906-1989). Из дворян Нижегородской губ., сын офицера лейб-гвардии Павловского полка. Мать — Ксения Сергеевна, урожденная Казн. В 1920 Сапожников жил в Крыму, написал воспоминания об этом времени. Его перу принадлежит ряд исторических трудов.

Туроверов Николай (1899-1972). Участник 1-й мировой, гражданской и 2-й мировой войн. В эмиграции с 1920 г. Жил во Франции, в Париже.

Уходили мы из Крыма

Среди дыма и огня,

Я с кормы все время мимо

В своего стрелял коня.

А он плыл, изнемогая,

За высокою кормой,

Все не веря, все не зная,

Что прощается со мной...

Сколько раз одной могилы

Ожидали мы в бою.

Конь все плыл, теряя силы,

Веря в преданность мою...

Мой денщик стрелял не мимо,

Покраснела чуть вода...

Уходящий берег Крыма

Я запомнил навсегда

Н.Туроверов. 1940 г.

Алексей Сапожников, потомок известной в Севастополе фамилии Кази, тогда 14-летний подросток, вспоминал: «Пока проходил поток беженцев, я не отходил от дома, но в тот день я с целой компанией ребят уже прогуливался возле Графской пристани. В середине дня на Нахимовскую площадь вдруг въехал большой отряд донских казаков. Они выстроились у памятника Нахимову большим каре и спешились. В середину вышел казачий генерал и обратился к ним с небольшой речью. Судя по тому, что до нас донеслось, смысл этой речи был следующий: «Мы покидаем Родину, быть может, навсегда, кто хочет, может остаться». После этого послышались команды, и казаки стали расседлывать лошадей, снимать вьюки и строиться в стороне пешей колонной. Человек пятнадцать, наоборот, сели верхом, взяли по несколько лошадей в повод и медленно поехали прочь — это были остающиеся.

Мы подошли ближе, казаки прощались с конями, и один старый вахмистр, обнимая свою лошадь, со слезами просил нас взять ее и передать в хорошие руки. Но что мы могли сделать, когда у всех нас не было никакого хозяйства, где могла бы понадобиться лошадь. Вскоре казаки двинулись к Графской, там в это время уже подошли военные катера с большими баркасами на буксире. Они приняли казаков и повезли на рейд, где стояла уйма транспортов и военных кораблей».

в) 14 ноября

14 ноября в 10 часов утра Врангель обошел на катере бухту, инспектируя ход погрузки. Значительно потеплело, на море сохранялся штиль, что было очень важно для перегруженных судов. На пристани оставались последние несколько сот человек, среди них телеграфисты, ординарцы, юнкера. Врангель благодарил всех за службу: «Оставленная всем миром, обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие, с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга...»

К 14.00 погрузка была закончена. На белых ступенях Графской пристани появилась высокая фигура Главнокомандующего в серой шинели. Следом идут Шатилов, Скалой, еще несколько офицеров. Об этом пронзительно напишут многие, и даже пламенный певец революции Владимир Маяковский:

Хлопнув дверью, сухой, как рапорт,

Из штаба опустевшего вышел он.

Глядя на ноги шагом резким шел

Врангель в черной черкеске.

Город бросили.

На молу — голо.

Лодка шестивесельная стоит у мола.

И над белым тленом,

как от пули падающий,

на оба колена

упал Главнокомандующий.

Трижды землю поцеловавши,

трижды город перекрестил.

Под пули в лодку прыгнул...

— Ваше

превосходительство, грести?

— Грести!

Поэма «Хорошо», 1927 г.

Катер с офицерами на борту отходит от пристани и берет курс на крейсер «Корнилов». Корабль, предназначенный для Главнокомандующего, перегружен, как и все остальные. Палубы, трюмы, кубрики переполнены беженцами. На рейде судно простояло до ночи и снялось с якоря, когда в открытое море ушли почти все. Но идет крейсер не к турецким берегам, а в Ялту, Феодосию. Врангель желает лично убедиться, что и здесь погрузка прошла успешно.

Всего на 126 судах было вывезено 145 693 человека, не считая команд.

Но как было думать,

Что это до самой смерти?

Совсем? Навек?

З.Гиппиус. «Отъезд»