5. "Старый адам"

После этих предварительных замечаний мы можем вернуться к тексту Елизара, начиная с середины, с того важного места, где появляется Адам. Читателя сразу же поражает выражение "ста­рый Адам", который явно отождествляется с Адамом Кадмоном. Вместо "старого Адама" мы скорее ожидали "второго" или "пер­воначального" Адама, в основном потому, что "старый Адам" прежде всего означает старого, грешного, не получившего отпу­щения грехов человека, как о том сказано в Послании к Римлянам 6:6: "Зная то, что ветхий наш человек распят с Ним, чтобы уп­разднено было тело греховное, дабы нам не быть уже рабами греху". То, что эта строфа звучала в уме автора, доказывает фраза: "Я должна быть привязана к этому черному кресту и должна быть снята с него посредством страданий и уксуса".

597   Автор пытался создать впечатление, что он является иудеем, но оказался достаточно неуклюжим, чтобы не только использо­вать анахронизмы, но и обнаружить свою несомненно христиан­скую психологию. Он хорошо знал Библию и был знаком с "биб­лейским "языком. Как со стилистической, так и с грамматической точек зрения, его книга написана гладким немецким языком вос­емнадцатого века. Автору нравилась поучительная риторика (возможно, он был теологом). В любом случае ясно одно — вы­ражение "старый Адам" в устах такой личности могло иметь толь­ко одно значение, а именно — "ветхого человека", которого мы должны "отложить" (Послание Ефесянам 4:22) в соответствии с повелением из Послания к Колоссянам 3:9: "Совлекши ветхого человека с делами его". Автору должны были быть известны эти строфы, и он мог легко избежать неизбежного противоречия или двусмысленности, заменив "ветхого" на "первоначального" или что-нибудь в этом роде.

598   Я должен просить у читателя снисхождения за на первый взгляд  мелочный и педантичный разбор небольшой стилистической ошиб-    ки не слишком аккуратного автора. Но здесь речь идет о чем-то большем, чем о простой литературной погрешности: текст, напич­канный двусмысленностями, повествующий о самых неожиданных связях (Адам и Суламифь!) и смешивающий самые разнородные ситуации, имеет явное сходство со структурой сновидения. Со­ответственно, требуется тщательное изучение его образов. Клише типа "старый Адам", которое не может иметь никакого другого значения, не появляется в тексте-сновидении без веской на то причины, даже если автор мог в свое оправдание сказать, что допустил "оговорку". Даже — а на то похоже — если он понимал "старого" Адама как "Из-" или "первоначального" Адама, то какая-то смутная мысль подтолкнула его к употреблению выра­жения "старый", которое в данном контексте звучит совершенно двусмысленно. Если бы это произошло в настоящем сновидении, то аналитик совершил бы грубейшую техническую ошибку, если бы не обратил внимание на такую явную оговорку. Как мы знаем, такие qui pro quos* (Путаницы (досл.: одно вместо другого) (лат.)       Прим. ред.) неизменно происходят в критических местах, где пересекаются две противоположные тенденции.

599   Итак, у нас возникли подозрения и ниже мы будем проверять их обоснованность, предполагая, что "старый Адам" — это не просто случайность, а одна из тех раздражающих двусмыслен­ностей, которых полно в алхимических текстах. Они раздража­ют, потому что редко (если вообще когда-либо) можно удосто­вериться в том, являются ли они осознанной попыткой обмана, или порождены конфликтом в бессознательном.

600   "Старый Лдам", конечно, мог "вновь быть рожденным" Сула-мифью, черной матерью, только потому, что когда-то каким-то образом он проник в нее. Но это мог быть только старый, греш­ный Адам, ибо чернота Суламифи  —  это признак греха, греха первородного, что ясно следует их текста. За этой идеей стоит архетип Антропоса, который попал под власть Физис, но мне представляется сомнительным, чтобы наш автор имел хоть какие-то осознанные сведения об этом мифе. Если бы он действительно был знаком с каббалистической мыслью, то он бы знал, что Адам Кадмон, духовный Первый Человек, был "Идеей" в платоновом смысле, и никак не мог быть отождествлен с грешным человеком. По сформулировав уравнение "старый Адам" - Адам Кадмон, автор соединил две противоположности. Стало быть, этот пассаж можно истолковать следующим образом: черная Суламифь рождает антитезу "старого Адама": Адама Кадмона. Ее явная связь с землей как матерью всех живых существ ясно говорит о том, что ее сыном был грешный Адам, а не Адам Кадмон, который, как мы уже ви­дели, является эманацией Эн Софа. Тем не менее, соединяя эти две противоположности, текст представляет их обоих порождением Су­ламифи.  "Старый Адам" и Первичный Человек представляются тождественными друг другу, и автор в свое оправдание может сказать, что под "старым" он понимал первого или первоначального Адама. И на это ему трудно будет возразить.

601   Насколько величественен Первичный Человек, настолько же низменен грешный, эмпирический человек. Феномен их соедине­ния, с которым мы так часто встречаемся в психологии сновиде­ний и примитивных народов, — это не простая случайность; со­единение это основано на их принадлежности к одному и тому же виду; в какой-то момент проявляется тождественность противопо­ложностей, что подразумевает возможность их соединения. Одним из самых распространенных примеров этого феномена является тож­дественность бога и его животного-атрибута. Такие парадоксы про­истекают из не-человеческого качества бога и животной психологии. Божественная психе настолько же выше человеческой, насколько далеко животная психе уходит в дочеловеческие глубины.

602   "Старый Адам" соответствует примитивному человеку, "тени" нашего сегодняшнего сознания, а корни примитивного человека     находятся в животном человеке ("хвостатом" Адаме)²⁰⁷, который уже давно исчез из нашего сознания. Даже примитивный человек     стал для нас незнакомцем, так что нам придется вновь открывать     его психологию. Отсюда и определенное удивление, когда ана­литическая психология обнаружила в "продукции" бессознательного современного человека так много архаического материала,    а также зловещую тьму животного мира инстинктов. Хотя "инстинктам" или "импульсам" можно дать физиологические и би­ологические определения, объяснить их таким образом нельзя, ибо они также являются психическими сущностями, которые про- являются в мире фантазий, принадлежащем только им. Они это не просто физиологические или биологические феномены, в то же время, они даже в своем содержимом, являются наполнен­ными смыслом фантазиями символического характера. Инстинкт воспринимает свой объект не слепо и не наугад, а смотрит на него с определенной психической "точки зрения" или дает ему конк­ретное толкование; ибо каждый инстинкт a priori связан с соответствующим образом ситуации,  косвенным доказательством чему служит симбиоз животных и растений. В случае с человеком мы можем направить проницательность в этот замечательный мир "магических" идей, который группируется вокруг инстинктов и не только выражает их форму и манеру проявления, но и "спус-кает их с цепи"²⁰⁸. Мир инстинкта, каким бы простым он не казался рационалисту, на примитивном уровне проявляет себя как сложная система физиологических фактов, табу, ритуалов, клас­совых систем и племенного фольклора, которая с самого начала, предсознательно набрасывает на инстинкт узду и заставляет его служить высшим целям. В естественных условиях безграничное желание инстинкта реализовать себя находится в определенных духовных рамках,  в результате чего оно дифференцируется и становится годным для использования на различных направле­ниях. Ритуалы на примитивном уровне являются неистолкован-ными жестами; на высшем уровне они становятся мифологизи­рованными.

603   Изначальная связь между образом и инстинктом объясняет взаимозависимость инстинкта и религии в самом общем смысле. Между этими двумя сферами существуют отношения взаимной компенсации, и под "инстинктом" мы должны понимать не про­сто "Эрос", а все, что занесено в графу "инстинкт"²⁰⁹. "Религия" на примитивном уровне представляет собой психическую регули­рующую систему, скоординированную с динамизмом инстинкта. На высшем уровне эта изначальная взаимозависимость иногда утрачивается, и тогда религия легко может стать лекарством от инстинкта, в результате чего первоначальные компенсирующие отношения вырождаются в конфликт, религия "окаменевает" в формализме, а инстинкт теряет свою силу. Раскол такого рода не происходит в результате простой случайности и не является бессмысленной катастрофой. Он, скорее, находится в природе самого эволюционного процесса, в расширении и дифференциа­ции сознания. Ибо, как не бывает энергии без напряжения между противоположностями, так не может быть сознания без воспри­ятия различий. Но любое более сильное подчеркивание на раз­личий приводит к полярности и, в конце концов, к конфликту, который поддерживает необходимое напряжение между противоположностями. Это напряжение требуется, с одной стороны, для увеличения производства энергии, а с другой — для дальнейшей дифференциации различий; и то, и другое, являются обязатель­ными условиями развития сознания. Но, хотя этот конфликт, вне всякого сомнения, полезен, у него имеются и явные недостатки, которые иногда оказываются источниками неприятностей. Затем начинается контр-движение, попытка примирить враждующие стороны. Поскольку этот процесс бесчисленное количество раз повторялся в течение многих тысяч лет развития сознания, то сформировались соответствующие обычаи и действия, предназначенные для сведения противоположностей воедино. Эти прими­ряющие процедуры являются ритуалами, отправляемыми чело­веком, но их содержание является актом помощи или примире­ния, эманирующимся из божественной сферы, в настоящем ли времени или в прошлом. Как правило, ритуалы связаны с пер­воначальным состоянием человека и с событиями, которые имели место в век героев или далеких предков. Обычно, божество вме­шивается и оказывает помощь, если имеет место ущербное состо­яние или состояние беспокойства, и это божественное вмешатель­ство повторяется в ритуале. Возьмем простой пример: Если не растет рис, член племени, тотемом которого является рис, строит себе хижину на рисовом поле и рассказывает рису, как тот в первый раз вырос из своего предка-риса. Тогда рис вспоминает свое происхождение и снова начинает расти. Ритуальное воспоминание о предке имеет тот же эффект, что и вмешательство предка.

604 Исходная ситуация беспокойства состоит либо в уходе друже­любных богов и появлении вредоносных, либо в отчуждении бо­гов, вызванном небрежением, глупостью, святотатством человека Или (с точки зрения даосизма) произошедшим по непонятным причинам расколом²¹⁰ между небом и землей, которые теперь смогут вновь соединиться только в том случае, если мудрец пос­редством ритуальной медитации вновь восстановит в себе Дао. Таким образом он создает гармонию между его собственными небом и землей²¹¹.

605 Если в условиях ущербного состояния портится рис, то и человек тоже дегенерирует, будь-то по злой воле богов или по своей собст­венной глупости или греховности. Он вступает в конфликт со своей изначальной природой. Он забывает о своем происхождении от первого человеческого предка, стало быть, в этом случае требуется ритуал анамнеза (вызывания воспоминания). Поэтому-то архетип Человека, Антропос, и составляет сердцевину великих религий. В идее homo maximus соединяются Верх и Низ творения.