1.5. Проблема соотношения архаики и современности в неоязыческой мифологии

После анализа современных неоязыческих реконструкций мифологии древних славян, выделим их следующие особенности:

1. в неоязыческих реконструкциях зачастую сочетаются элементы научных теорий, исторических сведений и различных религиозных традиций, как близких, так и далёких от славян в историческом и географическом плане;

2. в той или иной степени на каждый из реконструированных мифов повлияла современная политическая мифология;

3. те элементы, которые являлись основными в архаических мифологиях, в данных реконструкциях часто выражены нечётко, а элементы второстепенные зачастую выведены на передний план.

Если первые две особенности достаточно понятны (реконструкции проводились не учёными, а верующими людьми и дилетантами, которые пытались обосновать собственные идеологические изыскания, а не составить точную картину мира древних славян), то третья особенность заслуживает отдельного рассмотрения.

Для начала нам необходимо понять, что ищут сами неоязычники в древних мифологиях. Н. Сперанский (Велимир) считает, что причина кризиса современной цивилизации – не в развитии техники, а в развитии гипертрофированного потребления, в погоне за которым человек тратит свои физические и духовные силы. Революция и разрушение этой цивилизации не помогут человеку, поскольку неясно, будет ли после революции лучше или всё вернётся в то же русло. Поэтому нынешнюю природу человека нужно дополнить самыми древнейшими верованиями, поскольку в них заложена подчинённость силе Земли¹³⁰. Этический опыт древности – эпохи всеобщей нравственности – фиксировался в мифах. Опыт, запечатлённый в них, шлифовался столетиями и поэтому являлся безошибочной. Но в конечном итоге соблазн обогащения овладел людьми, и опыт остался забыт¹³¹.

Таким образом, мы наблюдаем, как под лозунгами обращения к памяти предков оживает древний миф о «Золотом веке» всеобщей чистоты и нравственности. Призыв вернуться к заветам предков мифологизирует и самих предков. Но если для первобытного сознания предками были боги, то современные язычники, получившие современное образование, построенное на парадигмах научного мировоззрения, мифологизируют исторических предков – в данном случае, славян. При этом мифологизируются «предвечные времена» – а именно праистория славян, о которой нам практически ничего неизвестно – это тот самый случай, когда естественная история, постепенно забываясь, становится историей мифологической. Все элементы архаической мифологии сохраняются, но приобретают большую или меньшую ценность, будучи рассмотренными через призму мифологии современной. Так, образ Мирового Древа, в современном мире потерявший своё космологическое значение, остаётся в мифологии только в рудиментарном виде, зато образ Рода, символизирующий связь между предками и потомками, расширился и углубился. Образы Рода и Мирового Древа в современном неоязыческом мифе продолжают выполнять функции медиаторов, только в этот раз они служат для соединения оппозиции «архаика – современность». Сама реконструкция древней мифологии является такого рода медиатором – современный язычник нуждается в такого рода мифологии, даже если сам в неё не верит, поскольку она обеспечивает его связь с предками. При этом сама ситуация такого неверия когнитивный диссонанс, который приходится преодолевать, привлекая к объяснению мифических событий научные или паранаучные теории, что в отдельных случаях даёт достаточно странные сплавы (как мифология инглингов). Мифы о богах-культуртрегерах в современном язычестве практически отсутствуют – в них нет необходимости, поскольку культуртрегерами являются сами славяне. Этические законы, данные Богами, актуализируются через пример предков – поэтому в «Велесовой книге» славяне идеальны, в отличие от персонажей средневековых хроник, где присутствует и пьянство, и блуд, и клятвопреступление. На место хтонических существ и тёмных богов выходят противники славян-язычников на исторической и политической арене (греки, варяги, евреи и христиане). В книге Трехлебова дана даже их иерархия¹³². Поэтому хтонические существа и тёмные боги, в первобытной мифологии являвшиеся символами самого сильного человеческого страха, в современной мифологии часто становятся необходимыми составляющими мироздания, а в некоторых версиях неоязыческих реконструкций даже выходят на передний план, становясь символами света и справедливости. Сами боги становятся не силами природы, требующими жертв и поклонения, а очень дальними предками, позабытое почитание которых необходимо возродить – так в современной мифологии отражается идеальный образ человека, как существа природосообразного. Так изменяется сам смысл противостояния природы и культуры – оно становится инвертированным, поскольку в данном случае не культура пытается защититься от природы, а наоборот. Сами космологические представления неоязычников достаточно нечётки. Попытки построения картины мира часто выглядят скорее попыткой объединить в одних временных рамках «мифологического времени» все представления о мире – причудливо сочетаются вертикальные и горизонтальные космологические системы с современными эзотерическими теориями. Нам представляется, что построение стройной космологической системы не входит в задачи неоязычества, неоязыческая мифология занимается скорее накоплением и хранением всей найденной информации о мифологизируемых предках. С этим связаны и проблемы пантеона богов – провозглашая политеистические воззрения, неоязычество склоняется к пантеизму или даже монотеизму, в которых множество богов не нужно, а скудость сведений о славянских богах усугубляет ситуацию. Но сознание современного язычника мифологизирует саму по себе информацию о традиции предков, и стремится сохранить и передать её в как можно более полном объёме. При этом многие мифологемы, лишённые своего символического и функционального наполнения автоматически начинают выполнять чисто эстетические функции.

Понятно в таком случае и практически полное отсутствие интереса к эсхатологическим мифам, посвящённых падению мира – последней битвой богов стало крещение Руси, когда старые боги пали. Поэтому христианство заняло в языческой мифологии место хаоса. Законы порядка там не действуют – поэтому христианству часто ставят в вину разрушение законов Прави. При этом зачастую традиционные бинарные оппозиции архаического мышления «жизнь-смерть», «добро-зло» и др. привязываются к христианству, и в современном язычестве заменяются идеями относительности добра и зла (а иногда их инверсией), реинкарнацией вместо посмертного воздаяния. Идея мировой цикличности также противостоит идее линейности истории. С падением мира старые боги не умерли, но продолжили своё существование, в некотором роде «ушли в подполье» – современные язычники приписывают всем народным суевериям эпохи двоеверия языческое происхождение. После возврашения богов возможно новое творение мира¹³³. Некоторые неоязычники (например, «Союз Венедов») считают, что знаком этого творения является наступление Эры Водолея – мифологема, характерная для западных религий Нового Века. А. Щеглов видит в зарождающемся неоязычестве как возрождении древних богов начало этого строительства¹³⁴. Другие неоязычники считают, что последняя битва богов только приближается, но в качестве сил зла в ней стоит западный мир¹³⁵. В любом случае, эти мифологемы для современного язычества важнее, чем реконструкции древнеславянской эсхатологии.

Декларирование преемственности традиции при отсутствии самой традиции также является причинами когнитивного диссонанса. Лакуны необходимо заполнять собственными сочинениями, а для этого необходимо обоснование – появляется распространённая мифологема «родовой», или «генетической памяти»¹³⁶ – представления о том, что традиции предков передаются в человеческом подсознании по наследству, и при необходимости или особой активации посредством различного рода практик способны проникнуть в сознание – таким образом, часто раскрывается присущий архаическим религиям мистицизм.