17. Психологическая школа

Первооткрыватель – Вильгельм Вундт (19 в). «Психология народов» - выдвинул идею о коллективном усилии при создании языка, мифа и поэзии, кот яв-ся выразителями «народного духа». Человеч сознание подчиняется «первичному волевому началу». Интересует не личность писателя, а состояние его духа.

«Миф и религия» - отводит значительное место сновидениям и галлюцинациям как созидательным импульсам, адресованным группе творч личностей. Мифотворчество – форма таинственного коллективного письма.

Вторая особенность – познание психологии персонажа. Каждый лит герой несет в себе психомир, кот объединяется дух энергией творца (перекличка с культурно – историческим методом).

Учение Вундта повл на работу Фрейда «Я и Оно», кот объяснял худ тв-во бессознат проявлениями чувственного начала. Научн формулы выводил из античной мифологии, обозначив в ней болезненное осознание героями своей неполноценности или мании величия, комплексами Эдипа и Электры.

Психологизм литературных героев, автора и общества нельзя сбрасывать со счетов. Порочность исследовательского метода состоит в субъективном начале. В творческом процессе Вундт отводил значительное место таким сновидениям, галлюцинациям, неврозам.

18. Психоаналитический метод з. Фрейда

Возник в нач 20 в. Можно запретное желание заменить полезным: Ф наблюдал за деятельностью ребенка. Взрослый человек тоже может играть и заменить свою реальность игрой, т е миром художественным. Он может переключить свою энергию в нужную сторону (от запретного к разрешаемому) – сублимация. Писатель м показать свои желания в произв, а м их скрыть. Любой лит-вед д понять, какие скрытые мотивы лежат в основе текста. Для Ф важен вопрос: какие чувства управляют личностью. Юнг – ученик и отрицатель Ф. Существует созн и бессозн подсозн во снах, бредах (по Ф.). Юнг расчленяет бессозн на индивид и коллективн – древнейш осознавания чел-ка, кот сохраняются. Больш-во людей или не ощущают их на сознат уровне или подавляют их. Художник – наиболее остро ощущает. В рез-те эти образы влияют на читателя. + Обращают внимание на сферы подсознания.

По мнению Ф, дух деят-ть – разновидность псих труда. В основе всех психоневрозов лежат нарушения психики, уходящих в подсознание, в область половых инстинктов.

Психоаналитическое лит-ние рекомендует прочтение мифов сквозь призму чувственных влечений.

19. Русская формальная школа

Гр рус лит-ведов и лингвистов, объединившихся в конце 1910-х гг. в Петербурге и Москве и сделавших из лит-ния науку мирового значения.

Идейн вдохновитель – Шкловский. Ст.. «Воскрешение слова».

Сначала – шумное теч, являлся разновидностью научного авангарда

В Петербурге Ф. ш. дала ОПОЯЗ — Общество изучения поэт языка (Поливанов, Якубинский,  Брик, Эйхенбаум, Тынянов).

В Москве – МЛК — Московский лингв кружок (Бернштейн, Богатырев, Винокур).

Ф. ш. резко отмежевалась от старого литературоведения, лозунгом объявлялась спецификация лит-ния, изучение морфологии худ текста. Превращали лит-ние в наст науку со своими методами и приемами.

Построили теорию сюжета, научились изучать новеллу и роман, занимались стиховедением, применяя математические методы, анализировали синтаксис, создавали справочники стихотв размеров Пушкина и Лермонтова, интересовались пародией, фольклором, эволюцией, проблемой биографии.

Произведение = автомобиль, кот м разобрать и потом обратно собрать (Шкл)

Важн понятие – прием. Программная статья Шкловского «Искусство как прием».

Прием, выделенный у Толстого – остранение.

Ф. ш. построила теорию поэтического языка. В книге «Проблема стихотворного языка» Тынянов ввел понятие «единства и тесноты стихового ряда». В разных стихотв размерах различные по количеству слогов и месту ударения слова имеют разную комбинаторику.

Идеи Ф. ш. переняла структурная поэтика, прежде всего Ю. М. Лотман и его школа.

20. М.М. Бахтин

20 в.

Творч путь – становление и развитие единой филос идеи. Замысел создания “первой философии”, учения о бытии. Оно д б вывести из кризиса европ мысль — преодолеть разрыв между “миром культуры” и “миром жизни”. Свое учение представлял в кач-ве сис-мы, имеющей характер нравств философии. Глав категория нравств онтологии Б. стало понятие “бытия-события”, к кот был приравнен “ответственный поступок” человека; гносеологич. проблема при этом решалась на основе приобщенного к бытию мышления. “Первая философия” не осуществилась в кач-ве задуманной системы, ее ключ представления выразились в конкр разработках.

Цель Б. – концептуальное соединение понятия культурной ценности с интуицией жизненной актуальности. Стремился преодолеть односторонности “философии жизни” и “философии культуры”, дав их своеобразный синтез в представлении о “живой” ценности, о культуре, — не дистанцированный от бытия, но являющийся его полновесной частью. Подразумевая категорию культурной ценности, Б. имел дело с худож. лит-рой, его учение оказалось неотделимым от “эстетики словесного творчества”. В этом смысле “идея” Б. в ее развитии прошла ряд ступеней, объединенных внутр. логикой. В филос. становлении Б. можно выделить этапы 20-х, 30-х гг. и заключит, периода творчества. С др. стороны, Б. занимали проблемы, восходящие к его интуиции культуры как “бытия-события”. К области его культурологии могут быть также отнесены исследования филос. природы человеч. языка — первофеномена всякой культуры.

В 20-е гг. проблему культурной ценности Б. сопрягал с поиском такой эстетич. формы, к-рая бы в своей “завершительной” функции не умерщвляла, не “парализовала” собою жизненное содержание. Он создал модель “эстетич. объекта”, принципом к-рой стала жизнеподобная “архитектоника” “взаимоотношений” автора и героев худож. произведения (“Проблема содержания, материала и формы в словесном худож. творчестве”, 1924). Искомая “ценность” связывалась с героем, свободно, без принуждения со стороны автора, осуществляющим свою собственную “идею”, раскрывающим свое внутреннее содержание, отождествляемое Б. с нравств. поступком. В трактате “Автор и герой в эстетич. деятельности” Б. подвергает классификации формы, соответствующие разл. “архитектонич.” принципам - принципам отношения автора к герою; критерием этой классификации он делает свободу героя от автора. Учению об идеальной в этом смысле форме — о герое, к-рый в равной степени принадлежит как худож. целому, так и—в своей свободе — жизненной действительности, — посвящена книга Б. “Проблемы творчества Достоевского” (1929). Герой романа Достоевского видится Б. в равноправном “диалоге” с автором; свобода героя означает исчерпание им до конца собств. идеол. потенций, полное обнаружение своих взглядов на “последние” мировоззренч. проблемы. Герой, обладающий такой же духовной реальностью, что и автор (а вместе и “полифонич. роман” в целом, представляющий собой “архитектонически” организованное общение подобных героев-протагонистов с автором и между собой), являются в культурологии Б. той самой идеальной “ценностью”, к-рая одновременно принадлежит и худож. миру, и реальной действительности, т.е. нравств. бытию-событию. В концепции полифонич. романа Б. достигает цели своей “философии поступка” — примиряет “мир культуры” и “мир жизни”; роман Достоевского является в глазах Б. “культурной ценностью” совершенно особого, высшего порядка.

Вывод о романе Достоевского как о своеобразной духовной действительности, причастной реальному бытию (утверждение более сильное, чем традиц. представление о “жизнеподобии” романного мира), в 30-е гг. Б. переносит на жанр романа в целом. Роман в его концепции оказывается живой проекцией не только совр. ему нац. языкового универсума, но и осн. форм миросозерцания, обусловленных состоянием культуры. Параллельно исследованию худож. особенностей романа разл. эпох Б. приходит к выводу о принципиально разном переживании времени и пространства в изменяющихся культурных ситуациях (“Формы времени и хронотопа в романе”, 1937-38). Если анализ поэтики Достоевского в 20-е гг. может быть лишь для спец. исследования отделен от его диалогич. онтологии (равно как и от концепции причастной бытию культурной ценности), то в 30-е гг. двумя сторонами одной и той же медали оказываются изучение Б. худож. природы ряда разновидностей романа и конкр. культурологич. наблюдения. Б. досконально исследовал многогранный комплекс категорий и ценностей, связанный с таким культурным феноменом, как традиция европ. карнавала; раскрытие худож. принципов романа Рабле, давшего Б. богатый материал для его культурологич. штудий, оказалось в целом подчиненным скорее культурологич. задаче. Карнавал, по мнению Б., представляет собой неофициальное, демократич. дополнение к господствующей культуре, осуществляющее релятивизацию официальных ценностей через их комич. снижение в нар. праздничных действах (“веселая относительность”). На первый план в карнавале выступает неизбывная правда жизни, соотнесенная с телесным человеч. и мировым началом; иерархич. ценностная система претерпевает обращение, онтологические “верх” и “низ” в карнавальном мироощущении меняются местами, так что в своей тенденции карнавал предстает “веселой преисподней”. Б. видит корни ср.-век. карнавала уходящими в глубь веков, — в его концепции карнавал оказывается неким универс. культурным феноменом, тесно связанным с возникшим из него романным жанром. В филос. культурологии Б. в целом, занятой соотношением “мира культуры” и “мира жизни” (“К философии поступка”), категория карнавала знаменует диалектич. победу “жизни” над культурной “ценностью”: карнавальная стихия, будучи слепым витальным порывом, не обладает созидающей силой и не порождает новых ценностей. Не имея своего собств. внутр. содержания, она паразитирует на наличной культуре и, пародийно переворачивая ее духовные основы, стремится к их разрушению. Показав растворение — в сущности, духовную смерть человека в карнавальной толпе. Б., несмотря на свое эмоционально-положит. отношение к феномену карнавала, невольно представил его в качестве антипода христ. культуры, пафос к-рого в отношении ее верховных ценностей — не что иное, как агрессивная деструкция. Будучи обобщено, бахтинское понятие карнавализации широко применяется в наст. время для осмысления самых разнообр. культурных, социальных и худож. явлений.

Поел. период творчества Б. для его культурологии ознаменовался введением представления о “диалоге культур”, родившегося под влиянием идей Шпенглера и, вместе с тем, полемически обращенного против них. Если мировые культуры суть в нек-ром смысле “личности”, то с т. зр. Б., между ними должен существовать, длясь в веках, нескончаемый “диалог”. Для Шпенглера обособленность культур, их замкнутость внутри себя приводит к непознаваемости чужих культурных феноменов; на культурологию Шпенглер переносит свою интуицию безграничного одиночества человека в мире. Для Б. же “вненаходимость” одной культуры в отношении другой не является препятствием для их “общения” и взаимного познания, как если бы речь шла о диалоге людей. Каждая культура, будучи вовлечена в “диалог”, например, с последующими культурными эпохами, постепенно раскрывает заключенные в ней многообразные смыслы, часто рождающиеся помимо сознательной воли творцов культурных ценностей. Б. вносит в культурологию свое представление о диалогической природе всякого смысла, благодаря чему его концепция трансформируется в своеобразную культурологическую герменевтику.

Через все культурологич. работы Б. начиная с 30-х гг. проходит представление о культурной традиции, соотносимое Б. с категорией “большого времени”. За этой категорией стоит образ связной мировой истории культуры. Понятие “большого времени” принадлежит бахтинской герменевтике, соответствуя восприятию и интерпретации культурного феномена, созданного в глубокой древности. При встрече с таковым “большое время”, разделяющее события творчества и рецепции, “воскрешает” и при этом непрерывно преображает забытые, “умершие” и погребенные в “авторской” эпохе, в “малом времени” культурные смыслы; “большое время” — время “диалога культур”. Одна из целей введения Б. категории “большого времени” — указать, в полемике со Шпенглером, на герменевтич. плодотворность временного отстояния интерпретатора от эпохи создания произведения. Когда поздний Б. настаивает на том, что в “большом времени” “нет ничего абсолютно мертвого: у каждого смысла будет свой праздник возрождения”, то, возражая Шпенглеру, он постулирует герменевтич. “открытость” ушедших с истор. сцены культур. Однако, несмотря на то что представление Б. о возможности культурологич. исследования принципиально расходилось со шпенглеровским пессимизмом, созданный им образ диалога — образ смотрящихся друг в друга ликов культуры — философски красиво согласуется с “физиогномикой мирового бывания”, как определил Шпенглер собств. философию.