37. Переписка князя Андрея Курбского с Иваном Грозным. История цикла, религиозно-политические позиции полемистов, особенности стиля.

А. М. Курбский был участником кружка лиц, игравших видную роль в период реформ середины XVI в., которому сам Курбский дал наименование «избранной рады». В начале 60-х гг. многие из членов «избранной рады» попали в опалу и подверглись преследованиям; мог ожидать подобной расправы и Курбский. Назначенный наместником в Юрьев (Тарту), незадолго до этого присоединенный к Русскому государству, Курбский воспользовался этим для бегства в польскую Ливонию летом 1564 г. Но, «отъехав» к польскому королю и попав в среду литовско-русской знати, Курбский захотел обосновать свой отъезд и обратился к Ивану IV с посланием, в котором обвинил царя в неслыханных «гонениях» против верных воевод, покоривших России «прегордые царства».

Иван Грозный ответил Курбскому уже известным нам посланием «во все Российское царство»; завязалась острая полемика между противниками, хорошо владевшими пером. В отличие от эпистолярных памятников конца XV — начала XVI в., первоначально создававшихся как реальные послания конкретным лицам и лишь затем становившихся достоянием широкого круга читателей, переписка Курбского и Грозного с самого начала носила публицистический характер. Конечно, царь отвечал в своем послании Курбскому, а Курбский — царю, но ни тот, ни другой не предполагали, очевидно, действительно убедить оппонента в своей правоте. Оба они писали прежде всего для своих читателей, свидетелей их своеобразного поединка, и в этом смысле их переписка была аналогична «открытым письмам» писателей нового времени.

 Литературные позиции Курбского в этой переписке явно и несомненно отличались от позиций его противника. По своим идейным воззрениям князь-эмигрант был близок к нестяжателям первой половины XVI в. Ближе к Курбскому был Максим Грек (которого Курбский знал до своего бегства и глубоко чтил); возвышенная риторика Курбского, сложность его синтаксиса — все это напоминает Максима Грека и те классические образцы, которым подражал бывший греко-итальянский гуманист.

Первое послание Курбского Грозному представляло собой блестящий образец риторического стиля — своего рода «цицероновскую» речь, высказанную как бы на едином дыхании, логичную и последовательную, но начисто лишенную каких-либо конкретных деталей: «Почто, царю, силных в Израили побил еси и воевод, от бога данных ти на враги твоя, различными смертьми расторгл еси, и победоносную, святую кровь их во церквах божиих пролиял еси, и мученическими кровьми праги церковные обагрил еси, и на доброхотных твоих и душу за тя полагающих неслыханные от века муки и смерти и гоненья умыслил еси…? Не прегордые ли царства разорили и подручны тобе их во всем сотворили, у них же прежде в работе были праотцы наши? Не предтвердые ли грады ерманские тщанием разума их от бога тебе данны быша?»

 Ответ царя, как мы знаем, отнюдь не был выдержан в такой строгой манере. В своем послании «во все Российское царство» Грозный также прибегал к патетике и «высокому» стилю, но не чуждался и явно скоморошеских приемов. На исполненные горести слова Курбского: «… уже не узриши, мню, лица моего до дни Страшнаго суда» — царь отвечал: «Кто бо убо и желает таковаго ефиопскаго лица видети?» Включал Грозный в послание, как мы знаем, и чисто бытовые сцены — описание своего сиротского детства, боярских своевольств и т. д.

 Курбскому такое смешение стилей, введение «грубого» просторечия казалось вопиющей безвкусицей. Во втором послании Грозному он не только отверг политические аргументы царя, но и высмеял его литературную манеру. Постыдно, объяснял он Ивану IV, посылать подобные сочинения «ученым и искусным мужем» и особенно — в «чюждую землю, иде же некоторые человецы обретаются, не токмо в грамматических и риторских, но и в диалектических и философских ученые». Ему показалось неприличным упоминание царевой постели, на которую опирался князь Шуйский, и другое место, где говорилось, что у Шуйского, пока он не разворовал царскую казну, была всего одна шуба — «мухояр зелен на куницех, да и те ветхи». «Туто же и о постелях, о телогреях и иные безчисленыя, воистину якобы неистовых баб басни; и так варварско», — иронизировал Курбский.

 Перед нами своеобразная литературная полемика о том, как должна строиться литература. Но если в политическом диспуте Курбский оказывался сильным противником царя, то в литературном споре он едва ли мог считаться победителем. Силу «варварских» аргументов царя он несомненно ощущал и обнаружил это в своем произведении, написанном в совсем иной, повествовательно-исторической форме. Это была «История о великом князе Московском», книга, написанная Курбским во время польского «бескоролевья» 1573 г. и имевшая прямую политическую цель: не допустить избрания Ивана IV на польский престол.

 Свой рассказ Курбский строил как своеобразную пародию на житие: подобно агиографам, он как бы отвечал на вопрос «многих светлых мужей» о своем герое: как случилось, что московский царь, прежде «добрый и нарочитый», дошел до такого злодейства? Чтобы объяснить это, Курбский, как и в житиях, рассказывал о предках главного действующего лица, но не о их добродетелях, а о «злых нравах»: о насильственном пострижении первой жены Василия III Соломонии Сабуровой и о его «беззаконном» браке с Еленой Глинской, о заточении «святого мужа» Вассиана Патрикеева, о рождении «нынешнего» Иоанна в «законопреступлении» и «сладострастии» и о его «разбойничьих делах» в юности.

  Курбский старался построить свое произведение как строгое по стилю и изысканное повествование, рассчитанное на читателей, искушенных в грамматике, риторике, диалектике и философии. Но полностью выдержать это стилистическое единство автор все-таки не смог и по крайней мере в двух случаях прибег к примеру, столь резко отвергнутому им, — к созданию бытовых сцен и использованию просторечия. Осуждая литовское панство, не проявившее достаточной воинственности в первые годы Ливонской войны, Курбский описывал, как «властели» Литовской земли, влив себе в рот «дражайшие различные вина», нежатся «на одрех своих между толстыми перинами, тогда, едва по полудню проспавшись, со связанными главами с похмелья, едва живы и выочутясь востанут» . Сам того не замечая, Курбский описывал здесь как раз предмет, казавшийся ему неуместным в «высокой литературе», — «постели»! В тот же грех впадал Курбский и тогда, когда, явно отвечая на описания детства у Грозного, давал свою версию тех же событий. Он доказывал, что «великие гордые паны, по их языку боярове», воспитывавшие Ивана, не только не обижали его, но, напротив, угождали «во всяком наслаждению и сладострастию», и добавлял, что не будет рассказывать о всем, что «творил» юный царь, но об одном все-таки хочет «возвестить»: «… начал первие безсловесных крови проливати, со стремнин высоких мечюще их, а по их языку с крылец, або с теремов». Знаток грамматики и риторики сделал все, чтобы не унизиться до бытовой конкретности «неистовых баб»: он превратил собак или кошек в абстрактных «безсловесных», а из крылец сделал «стремнины» — и все-таки не удержался от живой детали, оказавшейся, кстати сказать, столь же популярной в литературе нового времени, как и рассказы Грозного о «постелях и телогреях».

!!! Переписка состоит из 3х писем Курбского и 2х Ивана Грозного.

В переписке выразились общие мотивы борьбы царя и бояр в период становления идеологии самодержавия. Переписка представляет собой ярчайший документ эпистолярно-публицистического жанра своего времени, выразительно характеризует Иоанна Грозного как книгочея, знатока Священного писания и талантливого писателя, как полемиста и идеолога царской власти. Противники не надеются убедить друг друга в своей правоте. Письма, скорее, написаны для свидетелей-современников и носят открытый и публицистический характер.

38. Общая характеристика литературы 17в. 17 в. как особый период в развитии русской литературы.

17 в. – переход от древнерусской словесности к литературе Нового времени.

1598 г. – смерть царя Федора Иоанновича (последнего из рода Рюриковичей). Пресечение династии было воспринято на Руси как некий недобрый, страшный символ (Смутное время, будучи страшным потрясением для страны, упрочило эту веру. Следующими событиями, изменившими ход истории России, были реформы Петра I, создавшего основу светской культуры).

1604-1605- голод, приход самозванца Лжедмитрия

1613 – относительное успокоение, начало новой династии – Романовых

17 век – бунташный век:

Соляной бунт в Москве -1648

Волнения в Новгороде и Пскове – 1650

Медный бунт в Москве – 1662

Народные восстания под предводительством Степана Разина – 1667-1671

Стрелецкий бунт – 1682

Соловецкое восстание

Раскол РПЦ – события, вызвавшие не меньший резонанс, чем Петровские реформы

Отличие словесности от литературы:

А). Отсутствие новаторства; жесткое следование установленным традициям.

Б). Жанровый репертуар словесности не знал поэзии (ритмизованные тексты были, но они относились к фольклору, который существует за рамками литературы).

В 17 в. фольклор начинает покидать города, на его место приходит лирика, в которой начинает зарождаться тема любви.

Под польским влиянием появляется силлабическая поэзия: преобладают стихи дидактического, религиозного характера (подобные произведения скандировались, читались по слогам).

Также формируется жанр повести (с вымышленными героями и событиями):

-«Повесть о Бове Королевиче» (юношу преследует родная мать, желающая наделить властью своего любовника).

-«Повесть о Еруслане Лазаревиче» (богатырская сказка, проникшая через казачью среду. Отсутствует назидательный смысл).

Главным в подобных произведениях был авантюрный сюжет (развлекательный характер). В то время как в Европе тексты такого формата считались архаикой, чем-то массовым, в России чтения таких произведений удостаивались представители высших классов.

Новаторства:

А). Описание любовной страсти становится самоценным (Повесть о Савве Грудцине).

Б). Отрицательные качества героев, осуждаемые религией, не порицаются автором произведения (Повесть о Фроле Скобее: герой плут, соблазнитель, но целью автора является не высмеивание и осуждение порока, а стремление завоевать внимание читателя хитростью и остроумием героя).