Приличный Филипп (окончание)

Груня быстро и охотно отвечала на все мои вопросы, а вот разговорить Филиппа казалось практически невоз­можным. В ответ на все обращения он предпочитал даже не говорить «да» или «нет», а просто мотать или кивать голо­вой. В конце концов, я отправила его в другое помещение сделать рисунок на тему «школа» и осталась с Груней наедине.

• А что думает Аркадий по поводу проблем младшего брата?

• Да он и не знает ничего! Когда он уходил, все еще так себе было. Филипп сказал: не надо Арьке ничего писать, пусть он там не расстраивается. Мы и не пишем. И он сам тоже пишет, что в школе все нормально. Аркашенька-то в каждом письме спрашивает: как там братик? Ну, мы с отцом пообещали не говорить, вот и врем на старости лет, как два дурака. Неправильно это, да?

• Разумеется, неправильно. У братьев всегда были хорошие отношения, сейчас старший мог бы поддержать младшего. Но, с другой стороны, вы дали Филиппу слово... Этот вопрос надо обдумать...

• Хорошо, хорошо, доктор! Только как же нам дальше-то быть?! Куда же я его теперь дену-то! Неужели к этим отдавать, к умственно отсталым?! Оттуда же потом вовек не выберешься, да и на всю жизнь клеймо! Он и так уже бог весть что о себе думает. Я вот пришла намедни от учительницы-то, наговорила она мне, у меня сердце не выдержало, так прямо в кухне и разревелась. Картоплю чистю, а слезы так и капают, так и капают... Филипп как почуял что, в кухню пришел, взял другой нож, стал рядом картоплю чистить. Потом и говорит: «Не плачь, мама. Чего уж плакать-то теперь, коли я такой урод вышел». Я еще пуще плакать: «Какой же ты урод, Филечка! Мне лучше тебя и не надо никого!» Так ведь, доктор, святая правда это! Нешто ж я не вижу, у других-то пацаны — черти истинные рядом с ним. А он и поможет завсегда по дому, а когда душу крутит, — знаете, со всеми бывает, — так он и помолчит рядом, посо­пит, вроде и полегче стало. Кого ж мне еще нужно!

• Вы абсолютно правы, Агриппина Тимофеевна! — серьезно сказала я. — Вам очень повезло. Филипп — хоро­ший человек и замечательный сын. А ему, в свою очередь, очень повезло с матерью.

• Правда? — Грунины глаза недоверчиво блеснули. — Вы это серьезно говорите?! Или так, шуткуете?

— Я говорю абсолютно серьезно, — подтвердила я.

— А как же учительница говорит...

• Вот с этим мы сейчас и будем разбираться, — вздохнула я. — Вот смотрите сюда, в карточку. Видите, написа­но: ММД, гиподинамический синдром. Кто вам про гиподинамический синдром первым сказал?

• Это, по-моему, еще тот, психиатр. А остальные с него переписывают.

• Правильно, диагнозы-то уже два года переписывают, а вы так ничего толком и не знаете, что с вашим ребенком происходит. Потому и верите всяким ужасам.

• Так мы медицине-то не обучены. Потому и верим тем, которые образованные. Как же иначе-то? — обиделась Груня. — Небось каждый человек в жизни на свое место поставлен. Там ему и разбираться. А в чужое — не лезь.

• Ваши бы слова, Агриппина Тимофеевна, да Богу в уши, — посетовала я. — В общем, вы правы, конечно. Но в данном конкретном случае придется вам все-таки на­прячься и постараться меня понять. Иначе так и будете думать, что у вас сын дурак.

— А я и не думаю вовсе! — фыркнула Груня.

— Прекрасно, прекрасно. Слушайте сюда...

Где-то через полчаса Груня получила достаточно информации об ММД и гиподинамическом синдроме, чтобы сделать какие-то выводы. И сразу же их сделала.

• Значит, права училка-то! — горестно вздохнула она. — Больной он. Да еще педагогически мы его с отцом запустили. Надо было сразу развивать-тормошить, а мы-то сопли пускали да радовались — какой он у нас спокойный, да какой хо­роший. А болезни-то его душевной, дураки, и не разглядели...

• Господи, Агриппина Тимофеевна! — в отчаянии возопила я. — Вы все не так поняли! У Филиппа нет никакой «душевной болезни»!

• А про что же вы мне тогда говорили? — поинтересо­валась Груня с некоторой даже ноткой язвительности. Ви­димо, от переживаний у нее наступило что-то вроде запре­дельного торможения.

• Хорошо, давайте попробуем с другой стороны, — предложила я. — Как вы смотрите на переход Филиппа в другую школу?

• Я не хочу — в другую, — раздался от порога спокойный голос. Мы с Груней обернулись и увидели Филиппа, который в свободной позе подпирал притолоку. В руках у него был законченный рисунок. Интересно, давно ли он там стоит?! — В другую — нет. Я к этой привык. К ребятам, к столовке, вообще. Или меня уже выгнали?

• Нет, Филипп, тебя еще не выгнали, — спокойно и вразумительно сказала я. — И мы с мамой сделаем все возмож­ное, чтобы этого не случилось и в будущем. Ты поможешь нам?

• А что я могу? — Филипп флегматично пожал толстыми плечами.

— Многое, поверь, многое можешь.

• Ну, если вы говорите, тогда конечно, — странно, но мне показалось, что в голосе «тормоза» Филиппа проскольз­нула насмешка.

До этой секунды я еще сомневалась. А вдруг мы с психиатром и Груней ошибаемся, и там действительно — ум­ственная отсталость? Я обнадежу людей, а потом окажется, что все напрасно... Но вот эта едва уловимая насмешка... Умственно отсталые дети почти не воспринимают юмора и тем более не продуцируют его сами. Напротив, гиподинами­ческие дети часто бывают весьма ироничны, только это очень трудно заметить.

• Сначала я Филиппа протестирую на коэффициент интеллекта, — сказала я Груне, рассматривая между тем рисунок Филиппа. На рисунке была изображена совершенно девчоночья принцесса в кринолине, с пышной прической. Принцесса стояла у доски и держала в руке мел. На доске было написано: «Филька — дибил».

• «Дебил» пишется через «е», — машинально поправила я, несколько ошеломленная увиденным (думаю, что все читатели догадались: принцесса на рисунке — это фиалко-воглазая учительница).

• Я им говорил, что через «е», — спокойно сказал Филипп. — Но они не слушают.

— Кто — они? Одноклассники?

— Ага.

— А ты не обижаешься?

• Не-а. Чего обижаться? Я же, если разозлюсь, убить могу. Большой я. Мне злиться нельзя.

— А другим тебя дразнить, оскорблять — можно?

• Кирьке Пахомову можно. Он маленький совсем и слабый, и отец у него пьет, потому — злой. Я его в прошлом годе один раз стукнул, когда он у Маши пенал пополам сломал, так его Валька с Ромкой домой под руки увели. Разве ж так дело?

• Филенька, а ты мне про пенал не рассказывал! — всунулась Груня.

• А чего б ты волновалась, — разъяснил Филипп. — Анна Павловна тогда хотела тебя вызывать, но Кирька, когда уходил, сказал: не надо, я сам виноват! Она и не вызвала. Так он хороший, Кирька-то, злой только. Так и пускай дразнится, с меня убудет, что ли?

Эпизод с хорошим злым Кирькой сразил меня окончательно. Положительно, этот Филипп явно стоил того, чтобы за него бороться. И мы стали бороться.

Первое, что я выяснила у Груни при следующей встрече (уже без Филиппа), нет ли в школе другой, не передовой учительницы. Выяснилось, что таковая, к счастью, имеется. Уже очень пожилая пенсионерка Валентина Степановна ведет третий «в» класс. Никаким блеском ее уроки не обладают, «прогрессивные» родители стремятся отдать своих детей к другим педагогам, но репутация у нее хорошая. Добрая, заботливая бабушка.

— Как раз то, что нам надо! — возликовала я.

Далее был протестирован Филипп. Интеллект мальчика как и следовало ожидать, оказался вполне нормальным, по некоторым субтестам даже несколько лучше, чем я ожидала. После обработки результатов тестирования я написала пространную бумагу для Валентины Степановны, заляпала ее всеми печатями, которые сумела отыскать в родной поликлинике, вооружила готовой бумагой Груню и направила ее на поклон к учительнице-пенсионерке. Все прошло как нельзя более удачно. По моей наводке Груня долго говорила о доброте и отзывчивости сына, о способностях Филиппа в выращивании редких растений и сколачивании табуреток. Учительница моментально растрогалась и согласилась попробовать взять Филиппа в свой класс. Обещала, что не будет мальчика торопить, и пускай он все это пишет, «пока ему не надоест».

• Не расстраивайтесь вы так, милочка, — сказала Валентина Степановна Груне. — Пожили бы вы, милочка, с мое, знали бы — не в почерке и задачках счастье. Главное, чтобы душа у человека правильная была. А все остальное — приложится.

• Истинно так, истинно так! — истово кивала окрыленная Груня.

Третью четверть Филипп начал уже в новом классе. Удивительно, но среди «бабушкиных» воспитанников он вовсе не казался таким уж «тормозом». С русским по-прежнему было плохо, но дописывать до конца ему разрешали на перемене.

• Я вот тут тебе двоечку поставила, милок, — сетовала Валентина Степановна. — Пришлось, ты уж не обессудь. Семнадцать ошибок на десять строчек — это все-таки многовато будет. Ты как думаешь? Так ты уж, милок, не обижайся, а вот эти слова мне до завтра выучи, я тебя после уроков-то и спрошу. Глядишь, четверочку-то и получишь. А вместе — троечка выйдет. А это для нас пока и хорошо. Так ведь? А дальше-то и посмотрим...

Довольно быстро Валентина Степановна поняла, что Филипп прекрасно усваивает все, воспринятое на слух, и посоветовала Груне читать ему вслух материал параграфов и условия задач. Дело тут же пошло на лад. С помощью магнитофона была заучена таблица умножения — камень преткновения еще со второго класса.

В новом классе сильного добродушного пацана приняли сразу и безоговорочно.

• Ты, Филька, наверно, гири тягаешь? — спросил местный лидер — шустрый пацан из многодетной семьи, рас­сматривая внушительную фигуру Филиппа.

• А то! — неопределенно ответил Филипп и в тот же вечер начал заниматься с гантелями, оставшимися в квар­тире от давно угасшего увлечения старшего брата.

• А я корабли делаю! Как настоящие, — похвастался лидер неделю спустя. Ему явно очень хотелось сделать флегматичного медвежонка своим союзником. — Хочешь поглядеть?

• Ясно, хочу! — Филиппу льстило оказываемое ему внимание.

Модели кораблей, склеенные шустрым лидером вместе со старшим братом, произвели на Филиппа огромное эсте­тическое впечатление.

• Там и лесенки есть, и канатики, и даже в шлюпочках весла лежат, — с восторгом рассказывал он мне.

Оказалось, что все это богатство производится в местном клубе технического творчества, в кружке судомодели-рования. Спустя месяц Филипп закончил свою первую модель. Руководитель кружка похвалил его за тщательность и терпение.

В конце третьей четверти Филипп получил четверку за контрольное списывание. «Поблагодарите учительницу!» — посоветовала я. На Восьмое марта Игнат принес Валентине Степановне огромный букет цветов, сильно смахивавший на элитный веник, и почему-то бутылку кагора. Молча поклонился чуть ли не в пояс и отбыл восвояси. Валентина Степановна потрепала Филиппа по волосам и сказала дрогнувшим голосом: «Ты, Филечка, весь в отца!»

Сейчас Филипп заканчивает шестой класс. С учебой у него все ни шатко ни валко, но выгонять его из школы никто больше не собирается. Вернувшийся из армии Аркадий по-прежнему читает ему вслух параграфы из учебника. Груня хлопочет по хозяйству и не может нарадоваться на своих сыновей-помощников. Шустрый лидер затерялся где-то в уличной подростковой жизни, а Филипп по-прежнему ходит в судомодельный кружок, и с помощью старшего брата уже присмотрел себе училище, в котором учат на корабельных механиков.

Одна из моделей Филиппа долго жила у меня на полке, но, как и горшок Марата, впоследствии исчезла. Я подарила ее мальчишке из социально неблагополучной семьи. Я знаю, что подарки не передаривают, но мальчишка так смотрел на красивый кораблик, а потом тихо сказал, что у него никогда-никогда не было такой игрушки (он врал: его жизнь сложилась так, что у него вообще не было игрушек). Мне показалось, что ему кораблик нужнее, чем мне. И еще мне кажется, что Филипп понял и одобрил бы мой поступок.