Памятный день

Юля Аксентьев любил везде появляться неожиданно. Даже в собственный дом он не приходил, как обычно приходят люди, а являлся внезапно, как гром средь ясного неба. Ждут его, на­пример, к обеду. Бабушка волнуется: и в окно-то посмотрит, не видно ли на дворе внука, и с балкона-то покличет – «услы­шит – откликнется». Но нет Юлюшки. И вдруг – нате! Откуда ни возьмись, появляется за столом скуластая веснушчатая фи­зиономия. Глаза сияют, улыбка от уха до уха. «Здравствуйте!» И главное – никаких шагов не было в коридоре, и дверь не скрипела.

– Опять ты меня, Юлюшка, пугаешь, – всплеснет руками бабушка.

А Юлюшка сделает умное лицо и ответит:

– Внезапность – одно из условий успеха в бою.

– Уж какой там бой – людей пугать. Суп-то остынет. Ешь, забегался совсем.

Сядет бабушка в сторонке на стул, положит морщинистые руки на колени и смотрит на внука. Вылитый отец... Не успеет бабушка додумать до конца про это сходство, глядь – нет вну­ка: исчез. И главное – никаких шагов в коридоре не было, и дверь будто не скрипела...

И у Павки появился Юля внезапно. Крадучись, проник в комнату из полутемной прихожей. Комната была большая и светлая. С правой стороны стоял широкий диван, обтянутый светло-желтой кожей, возле него кадушка с пальмой и столик с радиоприемником «Урал». Слева – застекленный книжный шкаф во всю стену. У окна с тюлевыми шторами и множеством цветов на подоконнике – массивный письменный стол из крас­ного дерева и два кресла. Солнечный свет, проникая через лист­ву цветов, бросал на ковры живописные тени. Все это Юля оки­нул быстрым взглядом и удивился – Мария Кирилловна сказа­ла, что Павка дома, а в комнате никого нет! Неужели Павка заметил Юлю и спрятался? Юля хотел было идти обратно, но тяжелый вздох, донесшийся из-за высокой спинки кресла, заста­вил его остановиться. Юля стал осторожно подкрадываться к креслу. Дымчатый сибирский кот Бутон, мирно дремавший на диване, спрыгнул на пол и торопливо затрусил прочь из ком­наты. В дверях он остановился, посмотрел на Юлю и хитро подмигнул ему зеленоватым глазом: «Знаю, мол, я эти това­рищеские встречи с приемом внезапности».

А Юля наблюдал за другом. «Нашел же себе Павка занятие!»

На столе перед Павкой лежали отрывной календарь, линей­ка и коробка цветных карандашей. Павка обводил листок 26 июня красной рамкой. Он уже почти закончил работу и штриховал рамку, размышляя о своих делах и о том, что Юль­ка куда-то исчез, а Тима вот уже целых два часа сидит в штабе у Семена.

– Так, так, работаешь?

Павка подпрыгнул, пружины в кресле жалобно загудели. Юле даже показалось, что рыжая щетинка на Павкином за­тылке встопорщилась. Глаза у Павки были испуганные. Он осуж­дающе посмотрел на товарища и с обидой протянул:

– Эх ты-ы-ы... Юлька!

– Напугался?

– Не-е-ет. Да я слыхал!

– Слыхал, а глаза, как блюдечки, сделались?!

– Это от задумчивости.

Юля кивнул головой на календарь и примирительно спро­сил:

– Зачем ты двадцать шестое закрашиваешь? Что у нас сегодня, праздник?

– У меня день рождения сегодня.

– Из-за этого закрасил? Подумаешь, гений какой выис­кался! В календарную дату свой день рождения превратил. Заслужить еще надо!

– Мы уже заслужили! Не я один заслужил. Отец сказал, что можно закрашивать. В этот день в тысяча девятьсот три­дцатом году шестнадцатый съезд партии в Москве открылся, а отец на нем делегатом был. Брат мой, Сергей, в этот день орден Красного Знамени получил за бои с фашистами под Орлом. И еще мама в этот день на слете стахановцев выступала в столице...

– Насчитаешь! Если так, то и у меня тоже двадцать ше­стое – праздник. Помнишь, я в прошлом году в этот день пер­вое место по прыжкам взял! И если поспрашивать, то у любого в этот день что-нибудь хорошее было. И не только в этот день. Надо наши календари вообще красной краской печатать.

Друзья замолчали. Павка, поправив галстук, снова принял­ся за календарь. Юля, облокотившись на спинку кресла, стал смотреть в окно. Было видно, что он сильно чем-то озабочен. После минутной паузы Юля сказал:

– Тимки долго нет. Что там, интересно, происходит?

– Ну, что... Достанется ему, и все. Люська еще вчера пре­дупредила, что после совета мы ее запомним на всю жизнь. Она слово сдержит.

Павка последний раз обвел рамку карандашом и отодвинул календарь.

– Надо было нам растения собирать по-хорошему, – доба­вил он.

Юля подошел к дивану, вздернул на коленях черные отутю­женные брюки, сел и, закинув ногу на ногу, покачивая начищенным до блеска ботинком, стал вслух размышлять:

– Досталось нам на Большом совете. Раз! – он загнул па­лец. – Вася нас отругал. Два! Люська на линейке отчитала. Три! О надписи все забыли. Четыре! Тимке сегодня накачают. Пять!

– А Люська благодарность перед строем дружины получи­ла, – добавил Павка. – Шесть!

– Вот я и хочу спросить, за что она получила благодар­ность, – подхватил Юля и поморщился, как от зубной боли. – Где справедливость? Нам за надпись и спасибо не сказали. А вот ей...

– Они заслужили, Юлька! Это правильно! Люська на фаб­рике навела порядок. Даже Колька Хлебников теперь за нее горой. Он на меня недавно накинулся. Когда мы на болоте сосновые ветки рвали для гербариев, ты что записал в тет­ради?

– Так и записал, что сосна.

– Из-за этого мне досталось от Кольки. Ох он и раскри­чался! Сосна-то эта, оказывается, не обыкновенная, а болотная. И название у нее другое – «низкорослая». Она высотой всего два-четыре метра. Ствол у нее кривой и хвоя короткая. И еще есть сосны, которые на известняковых скалах растут. Кроны у тех полушаровидной формы, а иголки длиннее, чем у болотной, и короче, чем у обыкновенной, которая на суглинистых, песчаных и каменистых почвах растет... Запутаешься в этих соснах. Колька мне при всех лекцию прочитал.

– Профессор!

– Дождется!

В коридоре хлопнула дверь, дробно простучали шаги. В ком­нату влетел Тима. Светлый пиджачок его был распахнут, гал­стук сбит на сторону. Звеньевой бросился на диван и запустил пятерню в растрепанные волосы. Юля с Павкой замолчали и выжидающе смотрели на командира. Было ясно, что досталось ему на совете крепко. Тонкие губы звеньевого презрительно сжа­лись, и он с усмешкой спросил:

– Молчите? Ясно! Ну и ну... Вот было! Если бы Люська была мальчишкой, честное слово, я ей наподдавал бы.

Друзья отвернулись. Павка принялся изучать календарь, Юля чесал в затылке и сочувственно вздыхал.

– Люська своего добилась! – продолжал Тима. – Нас с за­готовки снимут, но это ничего! – он вскочил и заходил по ковру. – Слушайте, сегодня из музея письмо получили...

– О Лапине?!

– Письмо?!

– О «Стальном солдате революции»! Лапина там не знают. Но теперь мы его найдем. Ясно? «Стальной солдат» – это парти­занский отряд. Его в 1917 году Степан Петрович Бояршинов организовал из рабочих уральских заводов. Они атамана Дуто­ва били, белочехов, Колчака, Врангеля!.. Бояршинов погиб смертью героя...

Тима сел верхом на подлокотник кресла и таинственным полушепотом заговорил:

– Из музея список городов прислали. Городов, за которые воевал отряд «Стальной солдат революции». Понимаете?

– Не очень, – сознался Павка.

– Ты подумай.

– Хо! Я знаю! – вскрикнул Юля. – Ты предлагаешь ехать по городам?

– Правильно! Только – молчим! Ясно? Семен и Вася ре­шили написать письма в эти города и попросить тамошних пио­неров помочь нам в розысках Лапина. Текст письма уже соста­вили. А мы поедем сами. Тогда и Люське докажем, и всем. Ясно?

– Ур-р-а-а-а! – прокричал Юля.

– Т-ш-ш-ш, – Павка посмотрел на двери. – Идет кто-то!

В дверях стоял отец Павки, Василий Тимофеевич Катаев. Это был большой веселый человек. Лицо его, опаленное жаром мартеновских печей, у которых работал он уже двадцать пять лет, отливало бронзой и выглядело, пожалуй, слишком сурово. Но под нахмуренными лохматыми бровями так приветливо и молодо светились глаза, что ребята сразу заулыбались. Василий Тимофеевич разгладил пышные, как у Тараса Бульбы, усы и ласково шлепнул сына по затылку:

– Ну, юбиляр, поздравляю с четырнадцатилетием. Вырос богатырем! В твои годы я уже подручным у сталевара был. Что замолчали? Прошу к столу. Отметим праздник!

– Мы ведь не в гости, а так, – сказал Юля. – Павка нас ве­чером приглашал. Мы и подарки дома оставили!

– Идемте, идемте!

Ребята смущенно переглянулись. Юля незаметно сунул Пав­ке перочинный нож с набором принадлежностей первой необ­ходимости.

– Павка, я сейчас приду, – сказал Тима и выскользнул в коридор.

Когда звеньевой со свертком под мышкой возвратился к Ка­таевым, в столовой уже шел пир горой. За круглым столом, по­крытым белой праздничной скатертью с кистями, сидели Васи­лий Тимофеевич, брат Павки – Сергей, высокий плечистый богатырь в форме горного инженера, и его жена Тася. Павка и Юля примостились у окна. Мария Кирилловна, мать Павки, раскрасневшаяся от горячего чая, то и дело пододвигала ребя­там пышки, пирожки, пирожные. За столом шел разговор о са­дах. Василий Тимофеевич, страстный садовод-любитель, часто поднимался со стула и показывал Тасе то лимоны, то персики, то еще какие-то южные растения, которых в комнате было мно­го. Василий Тимофеевич уже давно снимал с лимонов плоды и мечтал получить урожаи с других деревьев, а потом выве­сти такую породу, которая могла бы расти и плодоносить на Урале.

Тима торжественно подошел к имениннику и вручил пода­рок: небольшой глобус.

– Это я тебе, Павлик, дарю и этого желаю, – сказал он громко.

Все замолчали, с интересом наблюдая разыгравшуюся перед ними сценку. Павка принял дар, поблагодарил и, поставив по­дарок рядом с собой, крутнул земной шар так, что меридианы замелькали, как спицы велосипедного колеса.

– Ну вот и Земля не в ту сторону закрутилась, – с улыб­кой заметил Сергей.

– Народ настойчивый, – в тон ему ответил Василий Тимо­феевич, – они и этого добьются.

– Ты, Павлик, прочитай нам, чего тебе звеньевой же­лает, – попросила Тася.

Павка остановил глобус и прочел надпись, сделанную прямо на материках, океанах и морях. «Будь смелым, будь честным, будь мужественным, будь самым полезным человеком для Роди­ны. Тогда ты, Павка, будешь самым счастливым человеком на всем земном шаре».

– Мудрец! – рассмеялся Сергей. – На земном шаре напи­сал!

– Министр! – поддержал сына Василий- Тимофеевич. – Хорошо придумал. У меня помощник, старший садовод лагеря, Николай Хлебников, такой же мудрец. Скоро меня в садовод­стве обгонит, виноград выращивать взялся.

– Тоже мудрец, – буркнул Павка. – Скептик он, вот кто!

– Скептик? А знаешь ли ты, что такое скептик?

– Не верит он никому, во всем сомневается...

– Ну, это не беда! Вырастет, поумнеет...

За разговорами время летело незаметно. Ребята хотели за­кончить пир пораньше, но ничего не получалось: сдобным пыш­кам, слоеным и неслоеным пирожкам, всевозможным вареньям и печеньям не было конца. Казалось, что у расторопной и госте­приимной Марии Кирилловны в кухне находится рог изобилия и из него на стол щедрым потоком выплескиваются лакомства.

Друзья уже несколько раз поднимались из-за стола, благо­дарили за угощение и пытались улизнуть, но Мария Кириллов­на, не слушая оправданий, заставляла их садиться и попробовать новое кушанье. Выручил ребят Коля Хлебников.

Старший садовод ворвался в столовую без стука, дышал тя­жело: на третий этаж взбежал за три секунды. Бледное лицо Николая было перепачкано землей, волосы всклокочены, рубаш­ка выбилась из-под узенького желтого ремешка и топорщилась. Он пытался что-то сказать и не мог: сильное волнение мешало ему.

– Что случилось? – спросил, поднимаясь, Василий Тимо­феевич.

Коля передохнул и заговорил торопливо, сбивчиво, прогла­тывая окончания фраз:

– Василь Тимофеевич, они... листья все съедят у нас! Мы пришли, а их... Ползают по стволам...

– Говори понятней! – заволновался Василий Тимофеевич. – В саду?

– Ага! Вот такие, – Коля протянул серенькую фуражку с изломанным козырьком.

Василий Тимофеевич быстро расчистил на столе место и хлопнул по скатерти ладонью:

– Вытряхивай сюда!

Коля послушно опрокинул над столом фуражку, и все уви­дели копошащийся комок гусениц. Они поползли в разные сто­роны.

– Златогузки! – вырвалось у Василия Тимофеевича. – В саду златогузки!

– Сначала мы семь штук нашли! А потом...

– В ружье! – скомандовал Василий Тимофеевич. – Павлик, беги к Ильиничне, попроси, чтобы она куриц в сад загнать раз­решила.

Павка убежал. Вслед за ним и остальные направились на опытный участок. Со всех сторон лагеря туда же торопились пионеры. Кто-то горнил тревогу. По центральной аллее от дро­вяников Павка гнал кур. Пеструшки мчались вперегонки с гром­ким кудахтаньем.

Началась схватка с златогузкой – прожорливым врагом садов.

Так в этот памятный день и не договорились три товарища о предстоящей поездке. Зато двадцать шестое стало настоящим праздником для первого звена. Вечером перед строем дружины Семен объявил первому звену благодарность за помощь садово­дам. Заготовители торжествовали.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ