Малахит

Красив камень малахит. Вся весенняя зелень собрана в его радужном блеске. Узорчатые жилки, оттенки, то светлые, то темно-зеленые, напоминают кудрявые сады, полянки с нежной травой и говорливыми ручейками, клумбы диковинных цветов.

Но в природе малахит тускл и не особенно привлекателен. Ну, зеленый и все. Красивым становится камень только в уме­лых руках мастера. Попадет кусок малахита опытному камне­резу, и начнутся с ним чудесные превращения.

Сначала на камнерезном станке с вращающимся диском из мягкого металла обточат малахит, потом при помощи крупных и мелких, жестких и мягких порошков, которые называются абразивами и насыпаются на диск, шлифуют, полируют камень, и уж только после этого засияет, заискрится, оживет малахит – любо смотреть.

Есть еще один Малахит – город. До Октябрьской революции был он глухим захолустьем с закопченными избами, с лужами грязи на кривых улицах, с кабаками на каждом углу. Горько жилось в городишке рабочему люду.

Но власть над землей перешла в руки искусного мастера – народа, и ожил город, как тот камень малахит. Улицы выров­нялись, заблестели асфальтом, исчезли лачуги и встали многоэтажные дома, школы, театры – и все из камня.

Павка прибыл в город Малахит утром, часов в девять. Выйдя на привокзальную площадь, он остановился в раздумье: «Куда двигаться?» Перед расставаньем было решено начинать поиски с городских музеев. Ведь в них собраны исторические доку­менты.

Мимо проносились «Победы», «Москвичи»; весело позвани­вая, бежали трамваи; спешили люди. А Павка не знал, в ка­кую сторону направиться. Но ведь у него был язык, тот самый, который любого доведет даже до Киева, если, конечно, спраши­вать дорогу у встречных. Он-то и помог ему добраться до музея. Долго ходил Павка из зала в зал.

Много интересных вещей встретилось в музее. Вещи, найденные на стоянках древних людей, боевое оружие, знамена, маши­ны – всего не перечтешь. Старательно изучал Павка каждую надпись, каждую этикетку в надежде увидеть имя Григория Лапина, но все было напрасно. О партизане нигде не упомина­лось.

Больше всего прочего приглянулась Павке одна сабля. Как осколок зеркала светилась она в солнечных лучах, что проби­вались сквозь стекла широких окон. На рукоятке сабли – звез­да, по лезвию – буквы художественной гравировки.

У Павки глаза вспыхнули жадными искорками, когда он прочел надпись, от волнения на лбу даже выступил пот. Было выписано на сабле три слова: «За революционную стойкость!». Простоял возле сабли Павка очень долго – не мог оторваться. А сабля сверкала, переливалась на солнце, будто хотела рас­сказать о себе, о том, почему и когда попала сюда она, на почетное место.

А было это давно, в 1919 году. Красная Армия громила Колчака, гнала беляков прочь с Урала. Рабочий полк «Сталь­ной солдат революции» и Красная Кавалерийская бригада наступали на Малахит, в котором засели белогвардейцы. Целый день дрались они с колчаковцами и никак не могли вышибить их из окопов, опутанных густыми рядами колючей проволоки.

Утром следующего дня командир полка и комбриг взошли на холм. Ветер колыхал полы черных мохнатых бурок, трепал кудряшки на высоких папахах. В бинокли командиры разгля­дывали укрепленные позиции белогвардейцев.

Видели они, как колчаковцы подтягивали свежие силы, как в лощину проскользнули броневики с круглыми пулеметными башнями. А у перелеска, за рекой, рвались снаряды, трещали выстрелы – шел бой.

На холм прискакал ординарец.

– Справа бронепоезд белых! – крикнул он.

– Пустить под откос! Взорвите пути.

И решили командиры ударить по колчаковцам с двух сто­рон. Пехотный полк – с юга, а конница – с запада.

Конная лавина красных первой ворвалась в город. Осталась позади колючая проволока, подбитые броневики, сброшенный под откос бронепоезд. Красные конники настигали врага. Впе­реди на буланом коне скакал комбриг.

Улица. Мост. Площадь. Звонко цокали копыта. Надо спе­шить к станции, не дать белым уйти.

Но в темном окне станционного здания вдруг вспыхнули яркие языки пламени. «Та-та-та-та!» – в упор бил пулемет. Конь комбрига вздыбился и рухнул на спину. Звякнула о булыжник сабля, высекла огненные искры, скользнула и исчезла в подвальной отдушине дома напротив.

После боя долго искал ординарец драгоценную саблю ране­ного командира. Даже перетащил на другое место убитую ло­шадь. Но сабли найти не мог. Нашел ее мальчуган Сережка через месяц у себя в подвале. Удивился находке, но никому о ней не сказал. Смазал саблю салом, похищенным у матери в кладовой, и спрятал на сеновале.

Колчак был разбит. Через Малахит красные части проходи­ли на Южный фронт, на Врангеля. Вынес Сережка находку, завернутую в коричневую ситцевую рубаху, долго месил жидкую грязь босыми, в цыпах, ногами, разыскивая командира. Нашел и вручил со словами:

– Самому храброму отдайте. Очень прошу. Пусть рубает беляков как положено.

Взглянул командир на саблю, прочитал надпись и отве­тил:

– Много надо сделать, чтобы заслужить такую саблю, Сережка. Геройская она. Крепко бил беляков хозяин сабли.

Тогда унесли саблю к военному комиссару.

– Пусть лежит в музее, – решил он, – на самом видном месте. Пусть знает народ, как достойно рубит Красная Армия врага.

И ни Сережка, ни командир, ни комиссар не знали, что при­надлежит сабля комбригу Григорию Лапину.

Жаль, не умеет говорить металл.

Павка с экскурсантами обошел музей еще несколько раз, но не узнал о Лапине ни слова. Не знали о нем в музее. Вышел Павка на улицу и пробродил по городу до вечера.

Из одного переулка до него донесся веселый гам. На пло­щадке, окруженной забором, пионеры играли в футбол. Звон­кие удары по мячу слышались за воротами с красным плакатом: «Добро пожаловать!».

«Лагерь!» – Павка толкнулся в калитку.

– Славка, Славка! – крикнули за оградой. – Иди спраши­вай: стучатся к нам!

– Спроси, Саш, у меня рифма!

– Иди, иди. Надо дежурить, а ты стихи пишешь.

– Дорабатываю, а не пишу.

Над забором появилось веснушчатое лицо поэта. Он суровым взглядом окинул Павку с ног до головы:

– Тебе что?

Павка отсалютовал. Голова моментально скрылась, скрипнула калитка. Дежурный был ниже Павки пальца на три. Недавно остриженная голова не успела загореть и напоминала белую тюбетейку. На нем была надета белая рубашка, галстук, черные трусы; в руках он держал тетрадь.

– Вы к кому? – отсалютовал дежурный.

– К вам в лагерь. Мне председателя совета.

– Интересно, – сказал дежурный. – Сашка, позови Жору и главного дежурного. Скажи: новичок прибыл! Ты стихи пи­шешь? – спросил он у Павки. – Это у тебя что в клетке? В какой школе учишься?

От изобилия вопросов Павка сперва оторопел. Он степенно провел ладонью по стриженому затылку и, все обдумав, отве­тил:

– Стихи писать не могу – не выходят. В клетке голубь, почтовый. Учился в шестом «Б», в первой средней.

– В первой?! А я тебя не знаю.

– Я дня на два из города Новостроя сюда к вам приехал.

Карие глаза дежурного окрылились и смотрели на Павку, как на какое-то чудо.

– Странно... Удивительно.

О чем толковал Павлик с председателем совета Жорой, стар­шей пионервожатой Галиной Сергеевной и начальником лагеря Еленой Трофимовною, осталось тайной.

Светлоглазая Маринка, которой Слава успел сообщить о странном госте, видела в замочную скважину пионерской ком­наты, что «новичок» размахивает руками и говорит, а все слу­шают.

Долговязый Витя из первого отряда, решительно оттеснив­ший ее от дверей, передал собравшимся другое. Елена Трофимовна говорила, а гость сидел за столом и чему-то радовалсл. Витя даже уловил несколько слов о завтрашнем сборе.

Витю вежливо отжал к стеке Леня... Но дверь распахнулась, и пионер появился на площадке.

– Ребята, познакомьтесь. Это Павлик Катаев. Он наш гость, – сказала Галина Сергеевна, – приехал Павлик из города Новостроя. Юннаты, где юннаты?

Подошла Маринка, исподлобья посмотрела на новичка. «Ну вылитый Славка. Такой же толстый, неповоротливый. Лицо веснушчатое, только глаза зеленоватые».

– Марина, возьми у Павлика голубя и унеси в живой уго­лок. А ты, Жора, накорми и проводи гостя в четвертую палату. Там свободная койка.

В четвертой палате спали. Было темно. Павка сразу налетел на стул. Хорошо, что Жора успел перехватить его, а то надела­ли бы шума. Свободная кровать стояла у окна.

– Вот. Раздевайся и ложись, – показал Жора. – Не разгова­ривай только. Будут приставать – молчи. Да, пожалуй, все спят. Разве Слава. Славка, спишь?

В ответ на соседней кровати раздался храп с присвистом.

– Спит.

Чистые простыни пахли свежестью. Павлик натянул одеяло до подбородка, подогнул колени и, прикоснувшись щекой к по­душке, блаженно закрыл глаза. Приятно было отдыхать в мяг­кой кровати. Признаться, за дорогу он устал. Двести километ­ров – не раз чихнуть. «Где-то сейчас Тимка? Юлька, наверно, сидит в голубятне, не вылезая, ждет вестей. Кто-то сейчас на заготовку ходит? Может быть, и Лапина уже разыскали, Вася хитрый: сразу по всему Союзу письма разослал». Мысли сменялись одна другой. О многом хотелось узнать Павлику.

– Пав, ты спишь? – соседняя кровать скрипнула, одеяло заколыхалось. – Я – Славка. Помнишь, у ворот дежурный? Ты мне сразу понравился.

– Нельзя разговаривать. Отбой.

– Шепотком можно! – обрадовался Слава. – Не разбудим. О чем в пионерской договорились, а?

– Я от нашего лагеря секретное поручение имею, – солидно ответил Павка. – Вот и разговаривал...

Не успел он закончить фразы, как почувствовал, что отъез­жает помимо своей воли к стене. Горячее дыхание щекотнуло ухо.

– Дай немножко одеяла, – Слава стал убеждать нового дру­га, что умеет хранить тайны. – Обязательно должен мне рас­сказать, – шептал он. – Я тебя первый встретил. Расскажи, потом я стихи новые прочитаю. Чес-слово! Еще никому не читал.

Ребята тесно прижались друг к другу, накрылись с голова­ми одеялом. Павлик рассказал о горе Крутой, о надписи на кам­не-игле, о Григории Лапине, неизвестном герое.

– Вы его найдете! – взволнованно заверил Слава. – Чес-слово! Надо с нашими ребятами поговорить. Вот завтра сбор будет...

– Павел Иванович Кремнев придет. Я знаю.

– Ну, тогда слушай, стихи прочитаю, – сказал Слава. – Хочешь? Ты глаза зажмурь. Я, когда пишу, всегда сначала за­жмурюсь, увижу, а потом писать начинаю. Новое стихотворе­ние я назвал «Поток». Для сбора написал. Это про партизана. Он в разведке был и речку горную с водопадом нашел. А на водопадах знаешь какие электростанции построить можно? Большие. В те времена война была гражданская и партизан не думал об электростанции. Но война кончилась, он выучился и приехал на ту речку, чтобы станцию построить. Эта станция от Малахита совсем недалеко.

Слава помолчал, подумал и тихо, нараспев, начал:

Снега белее облаков

Лежат на склонах гор.

Ручьи, стекая с ледников,

Заводят разговор.

Бегут ручьи, поют ручьи,

Спешат... А за горой

Поток стремительный гремит

Холодною водой.

Вдруг одеяло, как живое, зашевелилось и медленно поползло с кровати. Павка инстинктивно схватился за него и стал тянуть к себе.

Слава отнесся к внезапному нападению спокойно. Он сел и возмущенно спросил:

– Сашка, почему ты не спишь? Отбой тебя не карается?

Знакомый голос, тот, что кричал дежурного Славу, обижен­но ответил:

– Я за тебя, Славка, больше никогда дежурить не буду! Ты всегда так, Славка! Как стихи писать – подежурь, а чи­тать – другим. А мы хуже, да?

– Ничуть, – подтвердило несколько голосов.

– Читай для всех, – потребовал Саша.

Ребята прослушали стихи, похвалили. Павлик в третий раз за день рассказал о цели приезда в Малахит. И четвертый отряд твердо решил тоже взяться за розыски героя.

Уже обозначались бледные квадраты окон, уже на востоке протянулась чуть розовая полоска зари, уже чирикнула пичуж­ка на ветках кудрявой березы под окном, а пионеры сидели на кроватях, обхватив руками голые коленки, и говорили о героях революции, которые завоевали для них светлую счастливую жизнь.

В полдень Павка шагал в первой шеренге четвертого отряда к холму, за город. Гордо возвышался на холме белый мрамор­ный обелиск – памятник большевикам-подпольщикам.

Сели прямо на траву, поотрядно, большим, но тесным кру­гом. В центре – Павел Иванович. На нем просторный полотня­ный костюм. Серебряные виски оттеняют глубокие морщины на открытом смелом лице. Глаза у Павла Ивановича добрые, лас­ковые.

Никогда не забудет Павка рассказа Павла Ивановича о бес­страшной подпольщице Цветковой.

Задержали Веру белоказаки в Черном бору, недалеко от го­рода. Ходила девушка к партизанам, чтобы сообщить им день и час выступления рабочих Малахита против колчаковцев. И вот на обратном пути, миновав самые опасные места, наткну­лась она на кавалерийский патруль. Черноусый сотник остано­вил Веру, окинул ее подозрительным взглядом, заглянул в кор­зинку с грибами и грозно спросил:

– Что по лесу шляешься? К партизанам ходила?

Вера прикинулась глупой деревенской девчонкой и совсем было одурачила беляков, которые смеялись над ее испугом и нелепыми ответами.

Но у городской окраины повстречался казакам Мишка Жаднов, сын золотоскупщика. Увидел он Веру и оскалил щербатый рот:

– Допрыгалась, большевичка! Дружка-то повесили, и по тебе петля слезы льет!

Метнулась Вера к плетню. Черноусый сотник дал шпоры коню, догнал ее и ударил плашмя саблей по русой голове. Упа­ла девушка. Высыпались из корзинки грибы, и выпали наганы, которые лежали на дне.

Скрутили белоказаки бесстрашную подпольщицу и бросили в подвал. Начались допросы и пытки, но она молчала. А подпольщикам сообщила запиской, что партизаны поддержат рабочих в нужный день и час.

– Вот здесь, где сейчас обелиск, – показал Павел Ивано­вич, – зарубили белоказаки Веру Цветкову с товарищами. Изру­били в куски. Мы потом отомстили за них колчаковцам...

На поляне стояла тишина. Дружно гудели пчелы на розовых головках клевера. Стрекотали кузнечики, да в синеве перешеп­тывались листья высоких тополей.

Светлоглазая Маринка отвернулась и как-то странно засопе­ла носом. Саша тронул рукой узенькое загорелое плечо.

– Маринка, ты что?

– В глаза пыль набилась.

– Нет, Маринка, это не пыль. Сейчас и ветра-то нет. Это, Маринка, другое...

– Другое, – всхлипнула девочка. – Я бы, наверно, не вы­держала.

– Выдержала бы, Маринка, обязательно! Когда трудно, ты всегда думай о бесстрашных революционерах!

Павел Иванович закончил рассказ. Саша встал, вытянул руки по швам и запел:

Замучен в тяжелой неволе,

Ты славною смертью почил...

Песня ширилась, росла. Привлеченные ею, подошли рабо­чие. Остановились у обелиска, сняли кепки и присоединили к общему хору сильные, суровые голоса.

Потом Слава читал стихи, а Павлик рассказывал о Григории Лапине. Павел Иванович, лично знавший многих командиров из полка «Стальной солдат революции», не помнил такого.

С грустью покидал Павлик лагерь. Медленно шагал он вместе со Славой к станции. Слава смотрел другу в глаза и мол­ча вздыхал.

– И чего ты, Славка, вздыхаешь? И так тошно.

– Мне тоже, – сознался Слава.

– Не нашли Лапина мы, – уныло сказал Павка. – Если бы я узнал, где он, поехал бы, сразу! Хоть на край света...

– Павлик! – Слава схватил друга за рукав и заглянул ему в глаза. – Слушай, что я тебе скажу! И как я забыл об этом! Эх... Ведь у меня дедушка воевал с колчаковцами. Может быть, знаешь Коршунова Ивана Ефремовича? У него орден Красного Знамени есть! Чес-слово! А вдруг он Лапина помнит?

– Чего же ты молчал? Пошли! – решительно сказал Пав­лик. – Спросим у него...

– Какой быстрый, – засмеялся Слава. – Дедушка в Макарихе живет, отсюда километров десять!

– Все равно, Славка, мы должны туда сходить. Все рав­но... Понимаешь, какое дело?

– А лагерь?

– Попросись у Галины Сергеевны – она отпустит. Сколько дней надо?

– Одного хватит.

– Решено! Пошли обратно в лагерь!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ