Сванидзе А.А. (ред.) - Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Т. 3. - 2000

ствуя о проблемах, с которыми сталкивается глава семьи каждый год. В день жертвоприношения готовили специальные блюда - например, пшеницу, сваренную в молоке, в память о первой пище матери Мухам­ мада после его рождения.

Во время и того, и другого праздника устраивали общую молитву под открытым небом, которую проводили за городом. После молитвы все возвращались в город, где до ночи продолжалось веселье с песнями, танцами, цветами и т.п.

Третий религиозный праздник мусульманской Испании - Ашура - приходился на 10-е мухаррама и выражался в ритуальной трапезе. В этот день обменивались подарками. Если на Востоке он предварялся постом, то на Западе, в землях Магриба это правило не соблюдалось, зато присутствовали ритуалы, связанные с водой и огнем и восходящие к земледельческим культам. Как и на Востоке, в Испании праздновали 12-е раби - день рождения Пророка, о чем свидетельствует, например, правитель Сеуты Абу аль-Касим аль-Азафи. С особой помпой этот день отмечался позже в Гранадском королевстве.

Кроме исламских праздников испанские мусульмане отмечали пер­ сидский новый год - Навруз; интересно, что он был фиксированным от­ носительно солнечного года. Еще более показателен праздник Махрайан, который испанские мусульмане отмечали не в сентябре, как приня­ то на Востоке, а 24 июня, так что он совпадал с днем св. Иоанна. В этот день дарили подарки, устраивали ристалища и состязания, о чем, в част­ ности, упоминает знаменитый кади Йаду. Возжигания огней и костров характерно почти для любого из этих торжеств.

Во всех праздниках мусульман и в целом в их праздничном поведе­ нии сохранялись элементы языческих обрядов. Ярче всего это видно в празднике жертвоприношения. Однако, и обычай лепить в Навруз фи­ гурки зверей, и возжигать огни и костры, и готовить особую ритуаль­ ную пищу, и обрызгивать друг друга благоуханной водой - все это фор­ мы, восходящие еще к языческим временам. Весьма силен языческий слой в системе праздников северо-африканских мусульман, что может дать основания для предположений о сходных явлениях и на полуостро­ ве (ввиду неоднократных берберских переселений), однако точных дан­ ных в андалусийских источниках на этот счет нет.

К сожалению, у нас мало сведений о том, как в это время христиа­ не и мусульмане воспринимали праздники друг друга. Существует тем не менее несколько достаточно ярких свидетельств того, что в городах Аль-Андалуса, с их смешанным населением, мусульмане принимали участие в праздновании Рождества и нового года по Юлианскому кален­ дарю совместно с христианами. Об этом, в частности, пишет Абу-аль- Касим аль-Азафи (а это уже XII в., т.е. преддверие решающей битвы Реконкисты), сообщая, что они дарили друг другу подарки, пекли фи­ гурные пироги, форму которых восприняли потом христиане. Впрочем, следует заметить, что участие мусульман в христианских праздниках долгое время было принято и на Востоке.

Хотелось бы обратить внимание на факт, известный всем, но не по­ лучивший еще полного осмысления применительно к мусульманской

350

Испании: участие не только в сакральном времени других конфессий, но и признание, может быть, иногда подсознательное, а иногда и нет, наличия некоего извечно сакрального пространства. Это выражалось в использовании церкви под мечеть (или синагогу) и наоборот, в строи­ тельстве мечети на месте христианской церкви и наоборот и т.д.; нако­ нец, в уникальном факте использования в Кордове одного помещения для отправления поочередно мусульманской и христианской служб.

XIII-XV столетия многое изменили в Западной Европе - и в христи­ анском мире, и в мусульманском, и в их взаимоотношениях. Подчинение мусульманской (и иудейской) общин христианскому государству после Реконкисты XIII в. не могло не повлиять по крайней мере на формы вы­ ражения праздничной культуры. Неверно было бы считать, что после Реконкисты мусульманские праздники сразу подверглись запрету. Дан­ ные о том, как они отмечались в покоренных городах Аль-Андалуса, мы находим и в королевских грамотах, и в городских петициях. Более того, и после обязательного крещения мудехаров в конце XV - начале XVI в. мориски продолжали отмечать Рамадан и другие религиозные исламские праздники, как об этом свидетельствует Бледа в своей Defensio fidei, и, сколько можно судить, ритуал праздника особых изме­ нений не претерпел. О том же в XVI в. писал и Бартоломе де лос Анхе­ лес.

Существование мудехаров под властью христиан сказывается, одна­ ко, в невольном осмыслении своих реалий, в том числе и праздников, в романской, т.е. в христианской терминологии. Так, валенсийский и кас­ тильский кодексы мудехарского права употребляют термин Пасха по отношению к празднику разговения и к празднику жертвоприношения, понимая их как единый сакральный комплекс; внутри него различается малая Пасха, или рисовая, и большая, или Пасха агнцев.

Сведений об отношении к иноконфессиональным праздникам дос­ таточно мало, поэтому интересны любые данные и “вокруг44этого. С начала XIV в. нарастало ужесточение государственной политики в фор­ ме так называемых ограничительных мер, которые включали в себя, в частности, запрет призыва на молитву, в том числе и в праздничные дни. С одной стороны, это было связано с позицией церкви; с другой, - городское христианское население подчас было намного радикальнее церкви и проявляло недовольство в связи с соседством мечетей с дома­ ми христиан из-за различий в праздниках и обрядах и из-за несовпаде­ ния их по времени. Такие требования “снизу” известны нам с террито­ рии Кастилии. В Португалии и Арагоне было спокойнее с этой точки зрения, но и там существовали запретительные установления. Так, один из указов “Книги древних установлений Лиссабона” запрещает маврам (и иудеям) ходить на свадьбы христиан, праздновать с ними пасху, со­ чельник, Троицу или другие христианские праздники, “ни в городе, ни в окрестностях ни плясать, ни играть на музыкальных инструментах, ни танцевать, ни устраивать другие игры”. Очевидно, на низовом, обыден­ ном уровне в городе сохранялось взаимодействие иноконфессиональной праздничной культуры и ситуаций; в городской же политике преоб­ ладала тенденция к их обособлению.

351

Изменение, а затем и нарушение баланса сил и культур на полуост­ рове совпало с началом размывания относительного синкретизма средне­ вековой культуры. Если говорить о праздниках, и в первую очередь о христианских, ибо ислам в этом отношении более традиционен, то это выразилось, с одной стороны, в увеличении доли праздников государст­ венных и политических (годовщины взятия Гранады, битвы при Саладо и т.д.); в их основе лежали события не сакрального свойства, хотя по­ средством праздника их пытались ввести в сакральное пространство. В этих праздниках (как, впрочем, и в других публичных действах - шест­ виях, казнях) ритуал как способ общения с макрокосмом заменяется ри­ туалом, обозначающим единство сообщества (королевства, города, хри­ стианского мира и т.д.). Два замечательных документа иллюстрируют такой “государственно-исторический” тип праздника. В 1483 г. король Португалии повелел учредить в Лиссабоне ежегодную пышную процес­ сию в честь победы при Торо: “мы должны возблагодарить Господа на­ шего, памятуя о его благодеяниях и особенно... должны сделать это изза побед, которые мы получили из его рук... и которые в наши дни он соблаговолил даровать нам в битве в королевстве Кастилия, между То­ ро и Саморой” Однако уже через 8 лет процессия была отменена, ибо, как писал король, “мы теперь в большой любви с королем и королевой Кастилии... и все прошлое позади и забыто обеими сторонами”

С другой стороны, в XIII-XV вв. возникает и нарастает театрализа­ ция формы ритуальных действ, основанных на христианской сюжетике, в ходе которой средневековый коллектив участников ритуала начинает распадаться на зрителей и исполнителей. В дни религиозных праздни­ ков город пронизывают процессии, порядок которых расписан заранее, что не лишало их знаковости, но в какой-то степени разрушало ритуал. Таковы pasiones - предпасхальные процессии; такова религиозная дра­ ма, имеющая продолжение и воплощение в знаменитом празднике в день Успения Богоматери в городе Эльче, первые данные о котором восходят к XIV в.

Наконец, в этом контексте обращает на себя особое внимание появ­ ление предписаний всем жителям города, независимо от вероисповеда­ ния, присутствовать на христианских религиозных праздниках.

Очевидно, можно говорить о том, что в эпоху классического средне­ вековья праздник в большей степени выполнял функцию сакральную, чем функцию социализации. Ритуал имел большее значение, и таким образом праздничное пространство было закрыто, замкнуто само на се­ бя и тем самым недоступно иным вторжениям; никто не мог помешать христианину/мусульманину внутри пространственно-временного поля его праздника.

XIV-XV вв. переживают распад синкретичности и бытия, в чем не­ сомненно большую роль сыграл город, и его осознания; автономизацию отдельных его сфер и проявлений. Это вело к относительной секуляри­ зации праздника и в то же время к восприятию иноконфессионального праздника не как элемента бытия, а как проявления чужой и чуждой ве­ ры, вторгающейся в сакральное поле; одновременно происходил пере­ нос акцента в празднике на функцию социализации.

352

Эти процессы были характерны в основном для христианского эле­ мента культуры. Все это, правда, и к концу XV в. не сделало праздник в пиренейском городе непосредственным фактором конфликтов; скорее, осознание инаковости и в этой сфере вело к более быстрому размеже­ ванию и в других областях жизни.

Пиренейский город - казалось бы, частный случай, однако присут­ ствие иноконфессиональных групп было типично для всей Южной Ев­ ропы, и в этом смысле данные по пиренейскому городу могут быть од­ ной из моделей взаимодействия внутри городского сообщества.

Braga T. О povo portugues. Lisboa, 1976. T. I.

Caro Baroja J. R itos у m itos equivocos. Madrid, 1974. Elche: fiesta у m isterio. Madrid, 1987.

Ferrer i Mallol M. Segregacid e discrim inacid de sarrai'ns en la Corona de Aragon.

Barcelona, 1989.

Oliveira Marques A.H. A sociedade m edieval portuguesa. Lisboa, 1985.

Tem as de antropologia espanola. Madrid. 1976.

КАЗНЬ В СРЕДНЕВЕКОВОМ ГОРОДЕ: ЗРЕЛИЩЕ И СУДЕБНЫЙ РИТУАЛ

Говоря о явлении публичной казни в средневековом городе, следу­ ет учитывать несколько важных обстоятельств. В первую очередь, это особенности самого города: именно в нем, особенно в городе крупном, торговом, интернациональном, создавались наиболее удобные условия для криминальной среды. Во-первых, там действительно было чем по­ живиться. Во-вторых, именно там, в городе, преступным элементам бы­ ло легче остаться неузнанными. Эти элементы были ненавидимы бюр­ герами, ибо они посягали на установленный порядок, угрожая жизни и благосостоянию горожан. Именно они, с точки зрения судебных вла­ стей, представляли наибольшую опасность, ибо всегда оставались в те­ ни, действуя исподтишка или под прикрытием ночи, и нередко не толь­ ко случайные знакомые, но и соседи, и даже родственники не догадыва­ лись об их преступной деятельности.

Сложность поимки уголовного преступника и доказательства его ви­ ны - вот причина, по которой каждый успешный судебный процесс дол­ жен был получить максимальную известность. Эта известность достига­ лась именно через процедуру наказания, которая всегда принимала в го­ роде публичный характер. Для городских жителей эти зрелища были привычными. На протяжении своей жизни они присутствовали на многих подобных экзекуциях. Например, в Авиньоне в первой половине XIV в. ежегодно происходило до 15-20 казней. В Дижоне и Лионе в начале XV в. проводилось по одной, а в Ферраре - по 4-5 экзекуций в год.

теля стимулов поведения. Этими целями были отведение агрессии, ее сдерживание и формирование дружеских связей (или хотя бы взаимопо­ нимания) между членами сообщества. “Сведение множества разнооб­ разных возможностей поведения к одному-единственному, жестко за­ крепленному действию, несомненно, уменьшает опасность двусмыслен­ ного сообщения”, - указывал австрийский этолог К. Лоренц, специаль­ но занимавшийся проблемой агрессии.

Эти и некоторые другие вопросы, связанные с ритуалом публичного наказания, будут рассмотрены ниже на примере смертной казни через повешение. Этот вид уголовного наказания был отнюдь не самым рас­ пространенным в городах Европы в период позднего средневековья. Тем не менее, на его примере мы сможем последить все этапы и особенности процедуры, поскольку казнь через повешение следовала практически за все уголовные преступления - убийство, воровство, а также за политиче­ ские преступления (lese-majestfs). В некоторых случаях применялось со­ жжение заживо (за колдовство или скотоложество), утопление (за дето­ убийство), но в связи с относительной редкостью таких преступлений ис­ точники содержат слишком мало сведений о процедуре наказания.

Что же касается казни через повешение, то она рассматривается в данном очерке на материале Французского королевства XIV-XV вв., с привлечением примеров из судебной практики других европейских стран.

Как отмечалось выше, церемония в качестве ритуала должна, в ча­ стности, нести функцию сообщения, то есть передачи однозначной ин­ формации. В случае публичного наказания адресатом сообщения стано­ вилась толпа горожан, окружавшая преступника и его стражу на пути от тюрьмы до места казни. Проблема передачи информации о виновно­ сти человека и справедливости вынесенного ему приговора заключа­ лась для судебных чиновников в том, чтобы сохранить полностью ее смысл и быть уверенными в правильном его понимании, учитывая по­ рой весьма ограниченные способности обывателей к восприятию.

В любом культурно-историческом ритуале подобная задача реша­ лась через усиление и утрирование оптических и акустических элемен­ тов церемонии. В нашем случае таким элементом становился внешний вид приговоренного к смерти. Первое, с чем мы сталкиваемся здесь, это постепенное расставание преступника с теми земными благами, кото­ рые он успел получить в жизни. Знаком такого расставания было пос­ ледовательное изменение внешнего вида осужденного на протяжении всей процедуры. При выходе из тюрьмы и проходе по улицам города осужденный на смерть человек был одет в свое обычное платье и, сле­ довательно, нес на себе знаки социальных, должностных и прочих раз­ личий, которые в прежней жизни выделяли его из толпы. Так, напри­ мер, начальник финансов французского короля Жан де Монтегю в день своей казни 17 октября 1409 г. был одет, в соответствии со своим ран­ гом, “в ливрею”, красно-белый широкий плащ, такую же шапку, в одну красную туфлю и одну белую”. А Колине дю Пюизо, сдавший мост Сен-Клу арманьякам в 1412 г., был проведен по улицам “в чем был схва­ чен”, т.е. в облачении клирика.

Таким образом, внешний вид приговоренного к смерти ни в коем случае не отождествлялся с видом кающегося, который представал пред всепрощающим Господом в одной белой рубашке. Хотя некото­ рые религиозные элементы могли дополнять облик осужденного (на­ пример, он мог нести крест в руках или просить своих стражей остано­ виться для молитвы перед церковью), они играли второстепенную роль. Указание на общественное положение преступника “в прошлой жизни” свидетельствовало о том, что за противоправное действие может быть наказан любой. Однако чаще всего обычный костюм осужденного на смерть дополнялся такими элементами, которые давали ясное представ­ ление о составе совершенного преступления. Именно так, по мнению судей, достигалась большая информативная точность всего ритуала. Каждое конкретное преступление накладывало на внешний облик при­ говоренного свой отпечаток. Так, например, человек, обвиненный в умышленном убийстве, должен был быть протащен за ноги по улицам города до места экзекуции. Виновный в случайном убийстве шел сам, но его руки были связаны спереди. Королевский чиновник, уличенный в изготовлении фальшивок, бывал клеймлен цветком лилии, а его голо­ ву украшала корона из сфабрикованных им документов. За политиче­ ское преступление (например, измену королю), как в случае с Жаном де Монтегю, человеку отрубали голову, а тело вешали на виселице.

Наибольший интерес вызывают дощечки с надписями, которые по­ мещали на голове или на животе преступника. Там в краткой форме “большими красными буквами” был изложен состав преступления, об­ стоятельства его совершения и мера наказания, выбранная согласно этим обстоятельствам. Памятная надпись могла быть также установле­ на около места казни или на месте преступления. Такая дощечка явля­ лась своеобразным итогом всего следствия и суда и должна была, по за­ мыслу чиновников, напрямую знакомить обывателей с принятыми нор­ мами права. Часто надпись появлялась, даже когда преступнику удава­ лось бежать: в этом случае она служила горожанам напоминанием, что этот человек объявлен вне закона, ему нет места в родном городе, и всякий, кто окажет ему гостеприимство, сам автоматически станет право­ нарушителем.

Но здесь возникает некоторое противоречие. Надпись, т.е. записан­ ная информация, должна была быть прочитана. Неграмотность части (подчас значительной) городского населения создавала определенное препятствие для визуального контакта, следовательно, было необходи­ мо использовать и устное сообщение о составе преступления. Вслух причину смертного приговора произносил как сам преступник, так и су­ дебные чиновники - в зависимости от решения суда. Это могло про­ изойти и во время продвижения процессии по городу, и уже на месте эк­ зекуции. Устное сообщение носило, таким образом, характер повто­ ряющегося ритуализированного действия, усиливавшего его информа­ тивную ценность.

Внешний вид и действия преступника на пути к месту казни пред­ ставляли собой лишь первую составляющую строго разработанного ри­ туала, где каждый элемент был подчинен правилам, требующим не­

356

укоснительного исполнения. Проходя по улицам города, приговорен­ ный к смерти все еще принадлежал к миру живых и на своем последнем пути вступал с ними в контакт, сравнимый с действиями актера на сце­ не - актера, выходящего на суд публики. Как актер, преступник прожи­ вал за один раз всю свою жизнь: кем он был и кем становился с каждым шагом, приближающим его к виселице. Диффамация личности в этот момент достигала, по-видимому, своей высшей отметки, поскольку ожидание казни дополнялось нравственными страданиями. Так, во Фло­ ренции XV в. у жителей было принято сопровождать такого рода про­ цессию громкими негодующими воплями, возгласами ужаса и даже сле­ зами. Устные издевательства часто сменялись избиениями и даже чле­ новредительством, поскольку горожане обычно бывали вооружены, несмотря на многочисленные запреты. К примеру, в Венеции или Окс­ форде чаще всего в ход шли ножи для резки хлеба, которые вообще за оружие не считались, и в задачи стражи, окружавшей преступника во время прохода по улицам города, входило не столько предотвращение возможного побега осужденного, сколько защита его от нападений тол­ пы и от попытки самосуда.

Чтобы привлечь к действию побольше зрителей, время и место смертной казни были четко обозначены и практически неизменны. Процессия должна была пройти по определенным улицам, поскольку, как утверждают тексты судебных регистров, любое изменение маршру­ та могло быть истолковано как нарушение закона. Включенность осо­ бенностей городского ландшафта в процедуру публичного наказания лишний раз подчеркивала ее значимость. Так, в Венеции преступник должен был пройти вдоль всего Большого канала, а затем выйти на площадь Св. Марка, где его ожидала виселица, воздвигнутая между дву­ мя символами городской власти: дворцом дожей и собором. В Лионе казнь совершалась у моста через Рону, куда осужденный в сопровожде­ нии судебных чиновников и палача шел по главным городским артери­ ям: по мосту через Сону, соединяющему центр города с окраинами, и по улице Мерсьер. Важно отметить и то обстоятельство, что местом казни обычно избиралось место, где совершалось наибольшее количество преступлений в городе. В Париже это были Гревская площадь, площадь Les Halles и свиной рынок. В Тулузе - площади Сан-Жорж и Сан-Этьен. В Венеции - площадь Св. Марка и мост Риальто, где в 1360 г. властям пришлось увеличивать число ночных патрулей, поскольку 37% всех за­ регистрированных преступлений приходилось именно на эти два места.

Постоянство места способствовало наибольшему стечению народа. (Вспомним, что и балаган с заезжими актерами или театр марионеток сначала ехали по улицам, собирая любопытных, которые бежали за ни­ ми до самой площади). Зрителей привлекали крики глашатаев, звуки труб и барабанов. В особо важных случаях горожан собирали специаль­ ными постановлениями. Время также выбиралось наиболее удобное для большинства жителей города. Церемония всегда происходила днем, а не ночью, что явилось бы грубым нарушением ритуала казни. В 1405 г. пре­ во Парижа было предъявлено обвинение в казни нескольких воров “ве­ чером, тайно, под покровом тьмы”. Раннее утро также исключалось, “так

357

как еще никто не проснулся”. Оптимальным временем считался полдень, желательно, в рыночный день. В 1403 г. в Каркассоне истцы протестова­ ли против исполнения смертного приговора в пятницу, поскольку “приня­ то” (on а ассоизЩшё) это делать “по субботам и в рыночные дни, между 11 и 12 часами дня”. Полностью исключались для казни дни религиозных праздников (т.е. почти половина всех дней в году).

Итак, процессия достигала места казни. Именно здесь происходило окончательное расставание преступника с миром живых. Если на ули­ цах осужденный находился в толпе зрителей, хоть и отделенный от них стражниками, то теперь он оставался один на один с палачом. На пос­ леднем этапе процедуры публичного наказания между зрителями и осужденными пролегала граница, которая лишь условно носила мате­ риальный характер: место казни окружалось стражей. Эшафот в сред­ ние века применялся исключительно в случаях измены королю, когда преступнику, прежде чем вздернуть его на виселице, отрубалась голова. Виселица же устанавливалась прямо на земле.

Отношения между осуженным и палачом заслуживают особого внимания. Именно ответственность палача за правильное исполнение приговора являлось основой и сущностью последнего этапа публичного наказания в средние века. Она имела непосредственное отношение к ритуалу казни и его второй функции - направлению агрессии в безопас­ ное русло. Палач встречал осужденного перед виселицей или эшафотом и сам переодевал его в белую рубашку смертника. Расставание с одеж­ дой символизировало окончательное прощание с жизнью и, прежде все­ го, с тем местом в общественной иерархии, которое ранее занимал пре­ ступник. Такое переодевание было неотъемлемой частью ритуала и имело место всегда, даже если палач очень торопился. Вновь громко со­ общался состав преступления, за которое человек должен был про­ ститься с жизнью. В редких случаях приговоренному могла быть даро­ вана особая милость: о его преступлении объявляли после казни. Так, например, прево Парижа Пьер дез Эссар, казненный в 1413 г., “молил всех господ [судей], чтобы его дело не было бы оглашено прилюдно до того, как его обезглавят, и ему было разрешено”.

Казалось бы, момент смерти неотвратимо приближался. Однако преступнику, строго в соответствии с установленным ритуалом, в пос­ ледний раз предоставлялась возможность оспорить решение суда. По­ рой осужденный на смерть имел право затеять борьбу со своим пала­ чом. Хотя чаще всего такой “поединок” бывал совершенно фиктивным, в случае победы преступник мог рассчитывать на изменение своей уча­ сти. Например, в 1403 г. в Сан-Квентине во время борьбы палач упал на землю, и толпа горожан потребовала от королевского прево освобо­ дить победителя, что и было сделано. Безусловно, такая схватка имела непосредственное отношение к Божьему суду, и ее исход, в представле­ нии средневековых обывателей, да и самих судей, зависел от решения Свыше. Казнь могла прерваться и совсем уже чудесным образом - или веревка обрывалась, или лестница оказывалась слишком коротка для виселицы. Все это истолковывалось как божественный знак невинов­ ности осужденного. Во Франции существовал также обычай, по которо­

358

му любая девушка могла заявить о желании взять осужденного на смерть преступника в мужья, и в таком случае, при полном одобрении окружающих, их брак заключался прямо у подножия виселицы.

Все возможности избежать наказания подчеркивали, что правом простить преступника обладал только Бог, и никакая светская власть не была в состоянии оспорить его решение. Однако, нужно отметить, что подобных примеров в источниках позднего средневековья все-таки очень мало, и обычно действие доходило до своего логического конца.

Следующим необходимым по ритуалу этапом процедуры было про­ щение, даруемое жертвой своему палачу. “Когда он увидел, что должен умереть, он преклонил колени перед палачом, поцеловал маленький се­ ребряный образок на его груди и весьма кротко простил ему свою смерть”, - описывал казнь Жана де Монтегю парижский буржуа. Этот жест крайне символичен и важен для понимания всего ритуала экзеку­ ции. Прощение осужденного должно было как бы примирить палача с собравшейся публикой. Конечно, к XIV-XV вв. для обывателей была в общем ясна разница между частным лицом и представителем офици­ альной судебной власти, ясен характер казни как официального акта. К тому же присутствие судебных чиновников, прево или его лейтенанта было обязательным при исполнении каждого смертного приговора. Аб­ солютная законность действия как бы лишала его характера частного явления и сводила на нет возможные проявления агрессии или мести. Гарантом же законности смертной казни выступала толпа зрителей, присутствовавших при экзекуции. В противном случае палач, приводя­ щий в исполнение смертный приговор, мог бы рассматриваться как убийца, а это, в свою очередь, открывало возможность для мести со стороны родственников или друзей “убитого”. Прощение преступника предотвращало это, и, в какой-то мере, возможно, подчеркивало поло­ жение палача как официального лица, а казни - как официального ак­ та. К тому же, прощение убийцы убиваемым предусматривается христи­ анскими заповедями.

Как уже отмечалось, горожане собирались вокруг преступника, влекомого к месту казни, постепенно, по мере продвижения процессии. Важно учитывать то обстоятельство, что сам осужденный был крайне заинтересован в наибольшем числе зрителей, так как к ним в случае не­ обходимости он мог обратиться за поддержкой. Для своего спасения преступники шли на различные уловки. Удачнее всего было притво­ риться клириком, поскольку закон запрещал применение смертной каз­ ни к людям духовного сана. В 1406 г. некий вор из Сан-Квентина на пу­ ти к месту казни кричал “Я - клирик, я - клирик!” так громко, что со­ бралась “толпа в тысячу человек”, которая требовала немедленного пе­ ресмотра дела. Регистр уточняет, что совет подала преступнику жена тюремщика, велев кричать не у выхода из тюрьмы, “поскольку там не­ достаточно людей, а посреди города, перед зданием суда”.

Таким образом, именно зрители становились свидетелями точного исполнения ритуала, являясь одновременно как бы последними судьями преступника на этом свете. К их помощи взывал он при победе над па­ лачом, на их поддержку рассчитывал в случае с женитьбой. Толпа на­

359