Глава 32. Высокое средневековье. Рыцарская культура

Высокое Средневековье — своего рода классика средневековой культу­ры — началось не ранее самого конца XI в., состоялось же оно во всей своей полно­те уже в XII — XIII вв. Как раз на этот период приходится и формирование в За-ладной Европе рыцарского сословия сего культурой. Рыца£иДьтЕЛВЯ!^|МИ потом­ками или дрювныминас^тедн^ши тех воинов-германцев', которые составляли дру­жи ныхёрманащгушрояей в период исторического безвременья и НаТШеПгСредне-"Шэковья. Реально рыцарское сословие рекрутировалось из разных слоев общества, не только племенной знати, но и слуг крупных феодалов. При определенных услови­ях рыцарями становились выходцы из крестьян. Однако к началу XII в. становится ( устойчивым npjjflCjjaanjJH^o pj^

\ нь^бдаго^одствс^уи^натностью происхождения. Рыцари противопоставляли себя / прежде всего простолюдинам и уже потом различались внутри своего сословия. Основнымделением здесь 6ыпд_&епшшл^лвос1ыхрыцаде.йлбаронов. Простые рыцари оставались вассалами баронов, своих же вассалов они не имели. Баронами в СреднТ1¥Века1называли не только тех рыцарей, которые носйлйэтот титул, но и обладателей более высоких титулов: виконтов, графов, маркграфов (маркизов), кня­зей и герцогов. Бавоньггоже: могли наход]4ться^вассальной зависимостйдруг от друга. Собственно бароньи^^онтьх^^у^графов^ графах — у князей йПгёрцогд'в. l^н^ьяTГг¥gyoтй7зa^eJJ^_м^klCJШiQыeJd^1eм, были ва^с^шами королей или ймпёрато-Лра. Опять-таки вредких случая>(^имкодоли могли нaxoдитьJC^J^a^^^пьl^ы)Гoтi^oTlle-'Ушях к императору ОчевищноГчто внут]^эыца]эского сосдов14яхуществовала"'своя /разветвленная~иерархия, в KOTopoJfi^oflMnocb_Mj}CTOjy)bj4a^ му концы сконТЩшГйГмогхщественномукоролю,_илажеимператору. Конечно'же, вершина!)' основание феодальной иерархии очень сильно между собой различа­лись. Но, что не менее важно с позиций культуры, это были_различия внутри одного-

^^ простой рыцарь, и барон, и

королевская особа сознавали себя прежде всего рыцарями, а уже потом нетитуло­ванными, титулованными или монархами.

Здесь уместна аналогия с античным полисомх где все свободцые_люди бьти гр_аад§нам.И. и только потом — крестьянами или царями. Правда, наше сопоставле­ние помогает не только продемонстрировать общность всех членов рыцарского со­словия, но и указывает на коренное отличие рыцарской общности от полисной. Да, в рыцарском сословии и король был прежд^вс^г^тер^1м_р^111а£е]^п<оролевства, как в полисе царь-базилевс — первым^среди граждгэн. Но, с другой стороны, рыцарство было именно сословием среди других сословий средневекового общества: jpiopre-ров, крестьян,"духовенства. Оно представляло собой более или менее замкнутую шрпо^ацТТю",1<от6^ая~час;Тично отождествляла себя с определенной страной и наро- дом, частично же была вненациональна.Долисной прикрепленности граждан к сво­ему отёчеств^Грыцарство не знало. Рыцари служили своему сюзёрёнуГу~йх: сюзере­на моТШт!Гсвой~сюзерен", вплоть до суверенного монарха. Последний, в свою оче­редь, воспринимал себя в качестве главы рыцарской иерархии, ее верховного вож­дя. Скажем, французский король в эпоху Средневековья был скорее королем фран-цузов, чем страны Франции. Причем под французами он понимал почти исключи-■Тёльно"французское рыцарство. Остальные сословия точно бы не существовали для негоГХотя духовенство служило Богу и тем способствовало спасению рыцарских душ, а крестьяне и бюргеры (буржуа) должны были обслуживать интересы рыцар-•ства, выступать в роли его слуг. Самостоятельного достоинства за ними не призна­валось.

С особым самоощущением рыцарства, его замкнутой корпоративности, вы­строенной на началах вассалитета, связано отсутствие государств в Средние Века. Во всяком случае, государств в античном и новоевропейском смысле. Как и в слу­чае послеантичного безвременья, карта средневековой Европы способна здесь ввести в заблуждение. На ней мы увидим Священную Римскую империю германской на­ции, Французское, Английское, Кастильское королевства и т.д. Каждое из них окра­шено в свой цвет и отграничено от другого также, как на карте эллинистических или современных нам государств. По-другому средневековые королевства и не изобра­зить. Другое дело, что они представляли собой такого рода реальности, которые карта не схватывает. Потому именно, что все эти ФранцииТАТнгпий", Кастилии^ Араго­ны на^ыдцчисто территориал!ыными образованиями. То же Французскоекоротким „ 'ствопод взглядом историка дробится и распадается на^вел!1ко^1}тоЗкё1ГТв6"частёи.] -ЕГнем сущёство¥алиТемли королевского домена и владенияПюрТШе^вШйХвасеа-" лов. Это то, что мы можем отразйт!Гна1<арте средневековой ФраТЩш-ГНдТГа^тёе^- и королевский домен, и вaccaльнJыeJ;pJфJCJБa^^^гepцoгcтвa, в своюочередь, включа­ли в_себя земли графов, виконтов, баронов, последние же coctj^tTtom числе и из рьп^арскй)Гземёл1ь. Поп]ро^у^опредёлитьГтеперь7чтд же~все-таки является^ФраТГ цией. Проще всего сказать, что Франция — это собирательное понятие, чк^она включает в себя и юропевскт^омеи^л_земп]л вассалов^рррля^ и владени^явасса-, лов более нйзкого^анга и т.д. Между тем сами французы в XII — XIII вв. Францией! Д/ называлй^отн^^гёТтьнс^узк^ю полоску земли вдоль Луары. Едва ли онаЖшочала""в I

'себя территорииТзанимавШ^еГболее 5^—7% от общей площади королевства. Полу­чается, что не было такого собирательного понятия, как "Франция", прикрепленного ко всем землям французсксй короньцл если она наносится на карту, то фиксирует нечтсниное, чем TeppHTjopj^jjTbjjajjo^atHqcTb. Сказанное станет боле¥^чевйд"ным7 стоит обратить внимание на то, что ряд вассалов французского ко и_землями, независимыми от него или же находящимися в

от^др^гихТо^уд^рейГТакТантийские и арагонск^1е_короли, оставаясь суверенными правителями своих королевств, длительное время были властителя^ш^земель^ф£§н- , цузской короньГХорошо извесТ|^что7ЯапримёрТанглийский король ГенрихJ|План-11 таг^ет^лад&г|во_Фра^нции герцогствами Аквитания и Нормандия, графствами Анжу, и Р Пуату и т.д. Его французские владения в несколько раз превышали размеры французскогсч<оролевского домена~й~занималй~едва тпГнеПполовину всех~зёмель коро- Seicrirarrftffera^eMjij^ ГенрТоГТГсчТгТапся-~ i

З'вассалом французского короля и приносил ему вассальную присягу. Несколько в J

'иноШюлбжении находились бургундские герцоги. Им принадлежапР1Такземлиi фран^ Й цузско£короны (герцогство Бургундия, графства"Невер, Шароле, Артуа, Фландрия), ^"так и обласуи, входившие_в_состав Священной Римской империи (герцогства Бра- I бант, Люксембург, графства Эно, Голландия и т.д.). В результате бургундскиецэрцр- Л/] ^ ги были вассалами одновременно двух государей. В XIV и XV вв. никого это не лсмущало. Именно потому, что ни ФранцияТни Англия, ни империя не были государ- ^ ствами в привычном для нас смысле. Ведь это^цостаточно странно, когда, скажем, i 5> герцогство Нормандия входит в состав Французского королевств^л^одновреТлённо \ Ч его сюзерёном~с^Гитается ангтшйск'йй король. В этом случае оно как будто находится \ в^ставе^^цвухТос^дарств. Для Античности подобное не бо*лее возможно, чем при-1 ТГадлёжйость одноГотгтото же кирпича двум совершенно различным зданиям. Но, чтобы понять французскую ситуацию, Нормандию лучше сравнитынес кирпичом, а, н а пример, ^одежд о й, KOTopjgjlpjjjja^rjej>KH^ ю Фра н ции. *

Король может носить эту~одёжду сам, отдавать в пользование другим, не имеющим одежды лицам, а может предоставить ее другому владельцу собственного гардеро­ба — королю Англии. Последний, хотя и сам раздает свою одежду тем, кому считает нужным, одновременно носит и французское платье. Тем самым оно имеет двух хозяев — владельца и пользователя, вступающих по поводу одеждыд^пределен-/-ныеотношения^ Последние м^дс^впяют^с^а£ство.^нд^щешв^е1_в Средние // "Века кшТотношенйя лиц. Причем вот этого конкретного лица с этим конкретным ди-// Тдом. ^HjQ^njj^g^^^T с РичаРД°м Львиное Седдц^ГЛюдовика XI — с КгГрлом Смелым и т.д. Когда кто-то из_них_умирает, его npejgMH^K^OBb устанаштивает инди­видуально-личностные связи со своим вассалом или сюзереном. У Нормандии или "Ёургундий нет связейк: Францией как у частей с цел^м..^стьТолько связь опреде-л?ннь1х герцогов с определенными королями. Понятно, что герцог Карл Смелый — эиГнёГчасть, а Людовик XI — не целое. Еще и поэтому Карл может установить личностные, т.е. вассальные, связи еще и с императором Священной Римской империи. Почему бы и нет, если он хочет узаконить свое обладание другой, поми­мо Бургундии, "одеждой" — какой-нибудь Голландией или Зеландией, это его лич­ное дело.

S

rocyflap£rjoj<aj^B^3^j<cjHKpeTHbix лиц, как межличностные отношения пред­ ставляет собой Т^е^нто^шш^^ в котором люди соотносятся на основе безличных законов. С точки зрения закона совершенно неважно, кто конкретно вы- пошяёТилРГн^вьтолняет его требования. Важно только, соответствуют или не соот­ ветствуют ему действия лица. В Средние Века тоже существовали законы и юрисп­ руденция. Но все же решающее значение^мел^\^_ом\лсашщосе6е, а то, принима­ ло ли данное лицо на себя обязательство исполнять или не испощ^хь^нный закон. К прим"ё^у7оТношенияТассала и~сюзерена регулировались определенными закона­ ми, которые обязан был выполнять тот или другой. Однако оер^вично^десь не испол­ нение или неисполнение законов, а обязательство лица, которое по своей воле, доб- ровольно берется или не берется исполнять законы. Если некто согласился на пос­ леднее, то этим он не просто обязуется быть законопослушным, но прежде всего дает обет верности лица лицу. Эта верность состоит в данном случае в соблюдении реТу/тирующих вассальные отношения законов, в подчинении их необходимости. И все-таки необходимость остается производной от свободы.J3 свободе как^ичжшт- ном начагЧе~сохраняется источник безшчн^ого_начала. А это, в свою очередь, озна- ^ает7что~вГверности законам первична верность^^зна скрепляет собой межчелове­ ческие узы, создает иерархию власти и управления, господства и подчинения, рас- п6^жёТГй^1Т"йТ;ТТо7Гне^нйя!ГНе менее значимо в верности и то, что она связывает между собой людей свободных и в этой связи сохраняет их свободу. Рыцарство в ф^еномене вассальных отношенийзнаетгосподина и слугу как сюзерена и вассала, но это госгюдин и слуга, вравнои степени свободные. Разница междУТПТмРГтолько"в* том. чтсГодин изТжхТвЪбод¥|н"йТбира1ксшгу,^другой же — своб_одно служить. Такая свобода, несомненно, укоренена в германско-героической традиции (см. главу "Гер­ манско-варварский элемент в средневековой культуре"). Вместе с тем в рыцарской культуре она получила углубленное развитие. Толькоры царство впервые ощутило, что слугой-вассалом быть не MeH^ejT£4ejjHOj_4jM^c5ofl5HO^cro3epeHOM. Служба,

точнее служение, не принижает и умаляет, а возвышает рыцаря. Вне верности-слу­жения рыцарь, пожалуй, и невозможен вовсе. Не случайно, к примеру, в рыцарских

романах, жанре мечтательном и утопическом, в которых рыцарство предстает та­ким, каким оно хотело бы быть, лучшие из рыцарей обязательно служат каким-либосюзеренам. Причем исключения не составляют и лица королевской крови. Напро­тив, самые знаменитые из них, все эти Парцифали, Ланселоты, Тристаны обязатель­но по происхождению принцы крови, которые могли бы быть королями, но предпочи­тают подвиги служения верных вассалов. А реальные средневековые короли — они ведь ценились прежде всего как первые рыцари королевства. Для них, по сути, первичным являлось быть рыцарями, а потом королями. В качестве рыцарей короли тоже служили. Скажем, прекрасной даме. На высоте же своего служения короли соотносились с Богом как его слуги и, в какой-то мере, вассалы.

Рыцари, которые вступали в вассальные отношения, тем самым строили свои отношения как проверку на верность взаимным обязательствам сюзерена и васса­ ла. Если кто-либо из них считал верность нарушенной, недействительными станови­ лись и его обязательства. Между вассалом и сюзереном возможны были суд, воо­ руженное столкновение, просто "развод", после которого вассал мог найти себе но­ вого сюзерена, а сюзерен — вассала. Не так уж редко перемена вассальных связей была связана сд1£щмшой^страны обитания. Французский рыцарь мог очутиться в Англии, Германии, Италии, германский — во Франции и той же Италии и т.д. С воз­ можностью подобных переселений и их осуществлением связана некоторая (не аб­ солютная, конечно) беспочвенность рыцарства, его странничество. Рь[царь служил Meb^njjejaeHjiHjyy,^^ поэтому он относительно легко перёмё-

щался_из_страны в страну со своимГсю^зёрёТГом, находил себе нового сюзерена, а иногда и сам1Гнггвой стране приобретал вассалов. При этом о беспочвенности ры­царства можно говорить не только а аспекте его неприкрепленности к стране и наро­ду. Еузыцарствессамого начала и до самого конца его существования сохранялась еще и беспо_чве±щость в качестве характеристики присущего ему мировоззрения и самоощущения. Наиболее гШлто^та~черта~рыцарства выражена в~оченьГпозднем образе Дон_Кихота. Этот образ Сервантес создает тогда, когда рыцарство уже сошло с исторической арены. Но тот мир, который выдумал, нафантазировал и намечтал Дон Кихотдфедставляет собой до гротеска и абсурда доведенную реальность, кото­рая вовсе небыла^гужда рыцарству Высокого и Позднего Средневековья. Бестгоч~: венность реального рыцарства, так же как и "Дон Кихота, связанаТггёмГчто оно не "Способно было, точнее же, не могло себе позволить трезво осознать себя, додумать свое место и роль в мире. Ему совершенно необходимы были и ими оставались, как правило, более или менее явные самому рыцарству иллюзии о самом себе.

Начать с того, что рыцарство вполне осознает себя и стремится быть хрис­тианским. Но, с другой стороны, рыцарь — это ведь не просто крещенный человек, атот_воин, который наследует ге'рманскую ге'роичёскую трад ицйюУ является ее пря-мым продолжаталёТТГКогда'это продолжение выражается в исконном германско-героическом елужении и верности, связывающих вассала и сюзерена, это вполне совместимо с христианством. Христиане — это народ верных Богу людей. Когда же \ рыцарь держится за другую героическую "добродетель", sajigiH^ii^ijcjc^^B^ifl^rieH- ] ности из среды других людей — простолюдинов, тогда в его мировоззрении начица- \ ют не увязываться концы с концами. А рыцарство действительно со всей категорич- f ностью и упорством отстаивало, вообще говоря, совсем не христианский принщд знатности происхождения, крови и породы. По своей сути он совместим только с язычеством, где знатность буквально и вполне последовательно дон_имается_как достаточно близкая степень родства с богами. Очень знатен, например, Ахиллес. Еще бы, его мать — богиня Фетида, да и отец — Пелей, поскольку он царского рода, также находился в достаточно близкой степени родства с богами. Так что в жилах Ахиллеса текло более божественной крови, нежели человеческой. Гораздо менее знатного рода Одиссей. У него божественной крови всего одна восьмая часть. Но и он знатного происхождения по сравнению с простыми смертными, в которых если и течет кровь богов, то в ничтожной степени. Ни о какой знатности в строгом смысле спова^пя христианина не может быть и речТПЗс¥7ПодИ1тро и сходят от одних и тех жепредков: праотца Адама и праматери Евы. Когда ему это было нужно, об этом хорошо помнил средневековый человек. Не только крестьянин или бюргер могли напомнить рыцарю или барону о том, что никаких рыцарей не было, когда Адам пахал землю, а Ева пряла шерсть. В разгар борьбы за инвеституру Римский Папа Григорий VII, настаивая на приоритете духовной власти над светской, использовал аргументы, невозможные для язычника и не лишенные смысла, хотя и не безупреч­ные в устах христианина. Его аргументы сводились к обоснованию недостоинства высшего сословия, а вовсе не его выделенное™ и вознесенности.

Разумеется, сказанное Григорием VII сказано им в запальчивости. Система­тически настаивать на подобном означало бы для пагютва вступить в непрекращаю­щуюся распрю со всем рыцарским сословиемгНо ведь сами-то аргументы суще­ствуют и явно приходили в голову не одному Григорию Гильдебранду. Они потому и возникали, что, хотя^щггщщть можно признавать, отвергать или относиться к ней осторожно-скептически, для христианина она онтогюгически не укоренена. В луч­шем случае знатность имеет свою "социологию^но уж никак не онтологию. Если бы рыцарство хотело об этом знать, оно бы знало. Такого желания у него никогда не было. Оно просто держалось за героические ценности, как будто не смея открыто взглянуть в глаза истине, которая в том и состояла, что для христианина возможна избранность, не имеющая никакого отношения к признаку крови и породы. Она сверх-природна. В ней ничто не обещано и, тем более, не гарантировано происхождением. Если Иисус Христос по "человеческой линии" происходит из царского рода Давида, то этим утверждается вовсе не его знатность. Ведь сам_Давид стал царем не по происхождению или какой-то своей природной выделенное™, a

зал о нем: "...нашел Я мужа по сердцу Моему, Давида, сына Иессеева, который "исполнит все хотения Мои"1. Господь "нашел" Давида помимо знатности и заслуг его предков. Д^:в^избра]н_лично_и индивидуадьн©, как вот этот человек. "Из его потом­ства Бог по обетованию воздвйГЙзраилю Спасителя Иисуса"2, — говорит апостол Павел. Опять-таки, и речи не может быть о том, что Давид стал основателем знатно­го рода, чья знатность будет увенчана его потомком Иисусом Христом. Обетование осуществляется тогда, когда потомки Давида ничем статутно не выделялись из со­отечественников. Дева Мария избрана Господом также "по сердцу Моему", т.е. инди-видуально-личностно. Она стала Богородицей не просто потому, что она из рода Давидова. Господь провидел, что в этом роде будет рождена Пресвятая Дева, по­этому от Духа Свята и Марии Девы был рожден Иисус Христос. Рос Он в семье плотника, что сразу же и полностью отменяет ситуацию аристократичёск6й~выдетген-ностиТю происхождению и природе, которая должна быть подкреплена, а по воз­можности и превышена выделенностью от свободы подвигов и свершений. На последнем как раз и настаивало рыцарство. Целиком в соответствии с исконно языческим героизмом рыцарство пред пол а гагю, что^¥ели кие и удивления достойные дела" пристало совершать самым знатным рыцарям. При этом чем знат­нее рыцарь, тем величественней и грандиозней должен быть его героический замах. И вовсе не случайно, что самыми доблестными, первыми рыцарями королевств при­знавались короли. Ричарда Львиное Сердце или Людовика Святого считали таковы­ми не потому лишь, что они были окружены льстивыми придворными. Существен­ней другое: от королей как самых знатных рыцарей[ожидали необыкновенных дея­ний в первую очередь, их замечали и 3ane^ajj]iejBj3nj^naMflTbio и признанием. Сама знатность, однако, уже не могла восприниматься как нечто самоочевидное и не нуж­дающееся ни в каких обоснованиях. Конечно, сохранялся принцип: чем древнее род, тем знатнее, чем дольше царствует династия, тем более царственны ее пред­ставители. Поэтому, скажем, отнесение своего происхождения к римским кесарям и дальше, чуть не ко времени Трои, было делом обычным. Обычным, но лишенным безусловно убеждающей силы. В конце концов, ведь можно так удлинить ствол своего генеалогического древа, что доберешься до единых для всех праотца и пра­матери. Его предусмотрительно не удлиняли, ограничиваясь римскими или, в край­нем случае, троянскими предками. Но вот какие строки можно прочесть у Т. Мэлори, автора последнего рыцарского романа, в котором еще дышит истинно рыцарский дух: "И сказала одна дама, стоявшая подле королевы: — Госпожа, бога ради, разве ему по праву рождения предназначено быть столь славным рыцарем? — Да, воис­тину так, — отвечала королева, — ведь он с обеих сторон происходит из лучших рыцарских родов мира по самой высокой линии; ибо сэр Ланселот происходит лишь в восьмом колене от Господа нашего Иисуса Христа, и значит, этот сэр Галахад — потомок нашего Господа Иисуса Христа в девятом колене. И потому можно считать, что они двое — первые рыцари мира"1.

Роман Т. Мэлори написан в конце XV в., когда давно уже исчезла варварс­кая наивность в восприятии Иисуса как героя, бесстрашно и величественно восхо­дящего на крест — Мировое Древо. Смысл Боговоплощения крестной смерти и Ис­купления давно был очищен от языческих искажений и привнесений. Откуда же тогда такая грандиозная нелепость генеалогии Ланселота и Галахада, если не от простоты? Думаю, что от неукорененности рыцарского аристократизма, а следова­тельно, и героизма. В христианском универсуме смыслов языческая знатность все­гда рискует обернуться происхождением от тех, кто "преступлениями всякого рода приобрели власть от князя века сего". Остается возводить род к самому Иисусу Христу, который к тому же сам из царского рода Давида. На то, что царственность Христа не от мирл_сего, Т. Мэлори закрывает глаза. И это для него неизбежно, так как, решая одну из проблем легитимности рыцарского аристократизма, он неотврати­мо порождает другую — эта легитимизация несовместима с тем Христом, о котором повествуют Евангелия.

Совершенно не случайно, что о происхождении от Иисуса Христа самых знатных рыцарей говорится в рыцарском романе. Попытайся какой-нибудь ре­альный знатный рыцарь или род настаивать на том, что Иисус Христос их предок, они вступили бы в конфликт с Церковью, да и не получили бы признания своим поползновениям со стороны своего сословия. Решиться на подобное явным обра­зом означало бы хватить через край. Оставалась область мечты и фантазии. В ней можно было проговорить самое заветное, не обременяя себя осознанием самопро­тиворечивости аристократического принципа, который стремится быть одновремен­но и христианским. Впрочем, нужно отдать должное автору "Смерти короля Артура", для него происхождение упомянутого сэра Галахада имело далеко идущие послед­ствия. Галахад — христианин не только по происхождению, "от природы", но и в своем рыцарском служении. "От свободы" же он устремлен к_гому, чтобы рыцарское 9ДУ2^ёМё^.5в-пЖ1О_со_святостью. Так что обращение к этому образу позволяет уяс­нить, как и в какой мере в"сёРГаки возможен рыцарь, каждым своим деянием демон­стрирующий не просто привычный в таких случаях героизм, а покрывающую его каждый раз святость.

Сэра Галахада сближает с другими рыцарями, в частности с теми, которые служат королю Артуру, то, что он идет путем воинских деяний. На страницах романа Т. Мэлори с ним случаются различные приключения, он совершает множество под­вигов, но все они устремлены к одной цели — обретению Святого Грааля. В Галаха-де совмещаются две черты. Во-первых, он самый искусный и доблестный рыцарь, которому нет равных в битвах и поединках. И, во-вторых, он вполне чужд самодов­леющей страсти рыцарей к авантюрам, сражениям и славе. Все его действия строго последовательны и аскетичны. Галахад или защищает слабых и обиженных, восста­навливает справедливость, или прямо устремлен к Граалю. Характерно, как он обре­тает Грааль. После того как Галахад увидел священный сосуд — евхаристическую чашу и одновременно Святой Грааль, "воздел он руки к небесам и произнес: — Господи, благодарю Тебя, ибо вижу я то, что много дней уже стремился увидеть. Теперь, о благий Господи, я не хотел бы более ни дня оставаться в этом жалком мире, если на то будет воля Твоя, Господи"1.

Целомудренный рыцарь, вся рыцарская биография которого состояла в по­исках Святого Грааля, по достижении своей цели просит Бога взять его из этого мира. Все его подвиги, оказывается, имели единственный смысл: достижение той точки жизненного пути, которая одновременно является переходом в вечность. Сто­ит сравнить то, как умирает сэр Галахад, со смертью графа Роланда из рыцарского эпоса "Песнь о Роланде". Последний уходит из жизни не по своей воле. Он весь изранен и, прежде чем душа оставляет его тело, Роланд вспоминает о своих подви­гах, милой Франции, о своем сюзерене Карле. Его обращение к Богу — это отрече­ние от всей прежней жизни. Он "помнит о спасении души". Но мир небесный ничего не говорит его душе. Роланду известно только одно: в том мире все не так, как в этом. Столь дорогой ему мир воинской доблести есть мир греха. Поэтому, будучи безупречным воином, Роланд одновременно "...грешил и в малом, и в большом/Со дня, когда я был на свет рожден, / По этот для меня последний бой"2. Сознавая это, умирающий граф толком и не знает, как вступить в неведомый для него мир, отсюда его протянутая Богу перчатка. Умирающий рыцарь встречается с Богом покаявшись, но воином, и только воином. Не может быть никаких сомнений в том, что смерть сэра Галахада осталась бы совершенно невнятной для графа Роланда. Ведь Галахад, молодой и полный-сил, так сказать, на вершине жизненного успеха и славы, "опус­тился на колена перед престолом и стал молиться. И внезапно отлетела душа его к Иисусу Христу, и великое воинство ангелов вознесло ее к небесам прямо на виду у двоих его товарищей"1. Доблестный воин и одновременно святой подвижник отдает Богу душу, потому что она созрела для жизни вечной. Галахад достойно прошел свой короткий жизненный путь и получил небесную награду. В этом нет ничего нео­бычного. За тем только исключением, что Галахад — рыцарь по происхождению и в каждом своем поступке. Его жизнь была непрерывной цепью воинских деяний, а вовсе не отречением от рыцарского пути. Означает ли это, что сэр Галахад — одно­временно гершЛ-Святой, без того чтобы героическое теснило в нем святость, или наоборот?

Никакого "мирного сосуществования" или гармонии между героизмом и свя­тостью, конечно, не получилось. Он_святой и герой одновременно потому только, что его героизм!) святость двусмысленны^ не^оследо^аТёльньГДвусмь1сленность и непоследовательность героизмТв том, что ГалаЗсадПначйсто лишен самоутвержде­ния. Он служит Богу и в этом своем служении осуществляет предначертанное. О Галахаде вполне можно сказать, что он орудие в руках Божиих. Все, что он сверша­ет, что ему по силам, именно это ему предначертано было свершить, именно для этого дал Бог Галахаду силу, отвагу и уверенность в своем предначертании. Самым парадоксальным образом Галахад оказывается тше^а^етмша/гдчнее, его_аске-тизм — одна только видимость, так как ему нет нужды в самопреодолении. Он осу­ществляет собой Провидение, или, скорее, Провидение осуществляется через Га­лахада. Трудно заподозрить, что Галахада каким-то образом коснулось грехопаде­ние Адама и Евы. Он изначально и заведомо безгрешен. Непонятно только, зачем ему идти путем рыцарской доблести, прежде чем попасть на Небо. Получилось так, что Т. Мэлори, стремясь изобразить безупречного с позиций христианина рыцаря, Г лишает внутренней обоснованности и убедительнос211£Ь1цаш<ое^у,ществов'анйёУ} Чем более христиански безупречен Галахад, тем менее он рыцарь, заключительные же сцены "Повести о Святом Граале" напоминают более житие святого, чем рыцарс­кий роман.

Так что же, все-таки справедлив вывод о том, что Галахад святой, что свя­тость вытесняет в нем героизм? Такому выводуг^пятствует налич^е_в_романе-мо-тива^вятого Грааля. Исключительно с ним связаны подвиги и приключения Галаха­да. Первоначально Священная чаша Грааля предстала перед рыцарями Круглого Стола под белым парчовым покрывалом. Сто пятьдесят рыцарей дают клятву отпра­виться на подвиг во имя Святого Грааля и искать его до тех пор, "пока не увидят Священную чашу яснее, чем прежде". Лишь один Галахад в полной мере выполнил свою клятву. Обретя чашу, он отдает душу Богу. Между тем сомнительным во всем <" пути Галахада к Граалю остается самое главное: почему нужно~йскать Святой fpa-1 аль, а не Бога, почему с^Ш5д~суТцественноё^ткрь1вается ему в чашёГнаполн^нной I КровыоГаТте-В самом ХрТТстёТ Христос говорил, что Он Сам есть истина, стало быть, > и искать нужно было Его Самого. У Мэлори же Он заслоняется чашей. Никак иначе невозможно истолковать эпизод, в котором Христос обращается к Галахаду с таки­ми словами:

"— Сыне, ведомо ли тебе, что держу Я меж ладоней?Нет, — отвечал, — покуда Ты не сказал мне.

Это, — сказал Он, — священный сосуд, из которого ел Я агнца на Пасху, и ты видишь теперь то, что видеть желал всего более"1.

Совсем ни к чему было Галахаду проникновенно созерцать чашу после того, как он причастился не просто из нее, но еще и из рук Христа. Через причастие Тела и Крови Христовой происходит встреча с Ним. По отношению к Нему они только средства и путь. С Галахадом же произошло иное. Встретился он

который пребывает при священном со^д^нуть_л^пн1е обслуживает его. Отсюда не

7

"гаТуж далёко, как^то!^кёТптжаз^т^ся7доаналогии между обретением Святого FpjiarminjipoM. Ведь и в начале "Повести о Святом Граале" его появление перед рыцарями Круглого Стола сопровождается сладостными ароматами, а перед каж­дым рыцарем оказались яства и напитки, какие были ему более всего по вкусу. В эпизоде же, о котором идет речь, причастие из чаши Святого Грааля показалось сэру Галахаду и его товарищам "столь сладким, что никакими словами нельзя пере­дать".

Ябы не рискнул настаивать на том, что сопряженность обретения Святого Грааля с пиром означает их отождествление. Явным образом мотив священного сосуда насыщен христианскими смыслами. Но сам по себе он вполне языческий и может быть ас^имТПТирован, точнее же, адаптирован"в"хрйстианс.ком.духе^гольксГ частично. В конечном счете,j^pimyfiCKMMjrnp несет в себе смысл самодовлеющей радости и блаженства героя. В mipe он^о>кестве^Гв^мер"у своей еще не полной божественности. ПолнотЁГже будет достигнута по ту сторонуТшра, в триумфе-катас­трофе. Святой Грааль может быть обреТёТГтолько рыцар!ш7т1Г1Гйстоках своих Шэй-ном-героем. Воинско-героическое знает только два абсолютных состояния, помимо

д о ве рш ите л ь н о го!<р^шёТшя^тс^^ , На пиру вновь переживаются старые и замышляются новые битвы. МотивьМэитвы и ' пира у древних германдев не случайно были объединены в вечностиТДостойно пав-им^вЪтв'ах воины-герои в Вальхале попеременно, а то и чуть ли не в одно и то же время пируют и сражаются. Взятая в чистом виде сопряженность подвига и пира очень далека от всего смыслового строя "Повести о Святом Граале" из романа Т. Мэлори "Смерть Артура", однако генетически они связаны. Что-то удерживало ры-царство_возле исконно языческих реалий. Во всяком случае, не от недостатка благо­честия встреча с Христом отодвигалась или заслонялась в рыцарском романе встре­чей со Святым Граалем. Грааль хоть кш<-то_сан]кщо±!ировал рыцарские подвиги, стрем-( лeниeJ^пjэиклJшeJ^llЯJ\^

\ воюГПоиски задействуют традиционно героические добродетели: силу, отвагу, бес- ' страшие, готовность и способность к неожиданным и тяжким испытаниям и т.д. Даже весь пронизанный потусторонним, устремленный к нему Галахад, оставаясь рыца­ рем, только и может быть соотнесен с Граалем. Представить его идущим путем "подражания Христу" и одновременно самым доблестным и безупречным среди ры- царей~невозможно. Если обр~азТалахада призван свидетель^тв^аТь^томТчто и среди рыцарей возможны святые^^ричешнеотрекающиеся от своего рыцарства, а утверждающие его, то их_р"ыцарская святость требует и особой соотнесённости со сферой сакрального. Не^]напрямую_с_Богом и не с.Богом через посредство святых, ОбладатьГраалем для рыцарей Круглого Стола так же важно, как для германских воинов-героев—сокровищем Нифлунгов. Возле Грааля рыцарь так же пребывает в средо­точии бытия, как и какой-нибудь Сигурд или Гуннар из языческого эпоса у своих сокровищ. И тот, и другой демонстрируют своим пребыванием полноту осуществле­ния своей жизненной задачи, хотя для Галахада за этим следует смерть и вознесе­ние на небеса, а для Сигурда и Гуннара — трагическая гибель. Святой Грааль, так же как и сокровища Нифлунгов, не может быть окончательным разрешением для Галахада и Сигурда с Гуннаром ввиду того, что первый, оставаясь рыцарем, еще и христианин и, следовательно, в итоге устремлен к жизни, вечной в Боге. Германс­ким же героям предстоит самообожествление-гибель, которое не отменяет никакое обладание сокровищем Нифлунгов. Оно утверждает лишь их посюстороннее вели­чие в мире, герои же устремл^н^тзе^нномх!! абсолютному.

Ром^ТГМэШри написан на излете Средневековья, когда доживала и изжи­вала себя рыцарская культура. В нем сконструирован и любовно описан в деталях идеальный, далекий от всякой реальности мир. И все же при всей своей удаленно­сти и вознесенности его мира роман Мэлори раскрывает нам феноменологию души рыцарства. Казалось бы, что может быть дальше от того, что волновало действи­тельно существовавших рыцарей, чем поиски Святого Грааля. Однако так ли уж далеки от поисков Грааля крестовые походы XII — XIII вв.? Как известно, они были направлены на обретение Гроба Господня. Тому, чтобы отвоевать Иерусалим и сде­лать доступным паломничество к Гробу, рыцарством придавалось огромное значе­ние. Большую часть крестовых походов возглавляли крупнейшие феодалы, которые фактом обладания Иерусалимским королевством, Антиохийским княжеством, Эдес-ским или Триполийским графством ничего себе не приобретали, кроме дополнитель­ных и постоянных хлопот. Однако крест принимали все: самые знатные и могуще­ственные наряду с бедными и безвестными рыцарями. Сказать, что ими владело религиозное воодушевление, недостаточно. Почему бы ко Гробу Господню не со­вершать обычного паломничества, как это было до и после крестовых походов? От опасностей и беспомощности положения паломников их благочестие только выигры­вало. Дело, однако, в том, что феномен крестовых походов утверждал смысл и дос­тоинство рыцарского сословия. Воинская доблесть и неразрывно с ней связанный героизм, точнее, его элементы крестовыми походами освящались и причащались святости. Рыцарская святость, как и у рыцарей, ищущих Святой Грааль, не могла быть напрямую соотнесена с Христом, она соотносилась с Его Гробом. Грааль обе­щал пир, Христос устраивал его для своих достойных избранников. Пребывание у Гроба предполагало другое — великую и нескончаемую битву с неверными. И в том, и в другом случае освящались исконно героические реалии.

Песни времен крестовых походов все пронизаны мотивами служения и под­ражания Христу. Вот очень характерный призыв к рыцарству времен Второго кресто­вого похода: "О рыцари, пора пришла/Оружье взять и сняться смеет./Тому отдай­те в дар тела,/Кто ради вас взошел на крест"1. В нем речьосораспятии, а что может быть более христианским, чем сораспятие Христу? Однако оно жестко привязано к войне и странствию. Это то, что готово рыцарство, оставаясь самим собой, предло­жить своему Богу. Но если так, то и от Бога рыцарю, насколько он рыцарь, а не просто человек на земле, предстоящий Христу, нужен не Он Сам, а Его Гроб. Чем более доблестно, бесстрашно и самоотверженно рыцарь будет защищать Гроб Гос­подень, тем лучший он христианин. Вот что хотел сказать о себе крестоносец. Так ли уж это отличается от максимы: чем ближе к Граалю, тем ближе к Богу? Согласимся, что типологическое сходство крестоносцев с взыскующими Святого Грааля рыцаря­ми Круглого Стола имеет место. Мир фантастически сказочный проясняет нам жес­токие реалии XII— XIII вв. Точно так же, как и наоборот. Те люди, которые совершали крестовые походы, оформляли свою душевную устремленность, свои порывы не только в битвах и странствиях, но и в мечтах о самих себе. Как реальность, так и мечты рыцарства о самом себе одинаково были направлены на то, чтобы "прота­щить" героизм в святость или святость в героизм, совершать героические деяния в сознании того, что идешь по пути святости. Совершенно не случайно, что те же самые крестовые походы являлись для рыцарства паломничеством и войной одно­временно. Принявшие крест рыцари, идя ко Гробу Господню, тем самым совершали паломничество особого рода. Его своеобразие состояло в том, что оно предполага­ло воинские подвиги. Рыцарь-крестоносец — это паломник с мечом в руках, кото­рый готов защищать себя и других христиан на пути в Святую Землю, а заодно и оставить ее за собой. Он идет в святые места молиться и воевать. Воевать в землях отдаленных и экзотичных. Такая война обязательно несет в себе момент приключе­ния. Она сопряжена с продолжительным странствием по малознакомым или неведо­мым западному человеку землям, со всякого рода неожиданностями и случайнос­тями. Если бы рыцарство совсем было лишено духа приключений, крестовые похо­ды (во всяком случае, такие мощные и продолжительные) вряд ли были бы возмож­ны. Они ведь не вели и не могли привести к расширению существовавших в то время государств, а разве что к созданию неустойчивых и полуэфемерных государ­ственных образований, которые заведомо не могли существовать и воспроизводиться за счет своих внутренних ресурсов и требовали постоянного притока свежих сил в лице энтузиастически настроенных рыцарей. Крестоносные государства были аван­тюрными, своего рода государствами-приключениями. Устойчивость обыденной и рутинной жизни была исключена и, кажется, не предполагалась их основателями и защитниками.

Конечно, неизбывная тяга рыцарства к приключениям никогда не осмысля­лась как некоторая самодовлеющая ценность. Она всегда нуждалась в религиозной санкции. И тем не менее приключения играли для рыцарства совсем особую роль, с ними связаны яркие и своеобычные черты его героизма. Помимо того, что рыцарс­кий героизм был героизмом служения, не в меньшей степени он может быть охарак­теризован и как героизм приключений, авантюрный героизм.

Вообще говоря, приключения в той или иной степени связаны с героизмом, как таковым. Путь героя — это всегда индивидуальный выбор, риск и связанная с ним непредсказуемость ситуаций. Герой живет вне заданности и предсказуемости ритуальных действий, а значит, с ним время от времени нечто приключается. Между тем одно дело, когда приключения имеют место быть, совсем другое — сознатель­ная устремленность к ним, и, наконец, третье — когда приключения чуть ли не куль­тивируются в качестве высшей и самодовлеющей ценности.

Пожалуй, рыцарству ближе всего именно последнее отношение к приключе­ниям. По-своему pыyapcк^1eJ^щ|щ^чeнияJ0^н^^paннaя вещь. Рыцаря влечет к ним coЛcл^eJ^нaяJ^e^aJv1Oдocтaтoчнocть7Чтo-тo в прикТпочёниях он приобретает и что-то преодолё1аёТта1<о1Г~ч1?го-у~него в других случаях недостает или ему мешает.Сказать, что приключения связаны с самопреодолением, можно. Но что в себе и в пользу чего преодолевает рыцарь? Преодолевает он человеческое, только и слиш­ ком человеческое — скуку. Перспектива приключений будоражит, веселит, тревожит бодрящей, никак не тоскливой тревогой. В приключении с рыцарем должно нечто случиться, что сделает его жизнь полной и насыщенной, скуку как ветром сдует. Правда, скучающий рыцарь и рыцарь, упоенный приключением, — это всегда чело­ век, не переступивший в главном меру человеческого. Оттого рыцарские приключе-_ ния возобновляются бессчетное число раз, что каждое из них в отдельности ничего j-ie .решает~йi'не~разрешает. Оно ср671нТГвозвь1шёТнн^мутГ671а1^му1Гтем не менее *^а1швчениюТСкучно — развлекся, потом опять заскучал, голодно — поел, опять проголодался. Приключения происходят по такой примерно логике. Из нее в преде­ лах авантюрности не вырваться. Урыц^фя^^ав^к^^ ти и устремленности к последнему ё

~~~1^еууществу;'он"его не знает Не зТ<а^тГпотому что^р^ца^осийцсерс^измимеет свои неизбежные_ограничитёли. Достаточно сказать, что, несмотря на весь свой аван-

тюрйзмТ рьщар!о7фй?1ЙчёсТвует умереть_как)фистианину, с гюка^янием и ртпущени-Лч /

й

$м_ц?ехдв. Его^^ме^тРТйё^д^в^рЪаетпуть, казалось^ьинескончаемых приключе й прёрьтает его. Поэтому в приключенияхнет и не может быть

Т

глубокой и подлинной серьезности! В лоно nj3Hjaud4ejHHH уходяТкак в некоеЪодобйе рыцарского рая, и жажда его ненасытима, ввиду того что внехцзиключений наступа-1 j ёТпо1<м1пть1Ргрезвой и н^гТодатливо-реальной жизни. Пока с рыцарем нечто приклю- j , чается, он ощущаёТсёбя героем в полноте своего героизма, но только потому, что отодвигается на задний план проблема конечной цели и смысла. Да, в мире приклю- чений рыцарь совершает достойные и безуп^ечныеТюступкй. Все дело, однако, в том, что для него они являются моментами беспрестакшо_возобновляющегося и внут- ренне_незаве2шимого самоутверждения. Пускай~рыцарь защитил слабого и сокру­ шил могущественноготгаШТГьника. Но ведь это для него всего лишь прикдючение, подвиг, значимый как таковой, а не ввиду его результата. Важно, что рыцарь дей­ ствовал безупрёчно7ему1не в чем себя упрекнуть, слава же о содеянном должна распространиться по городам и весям. И тем не менее подвиги и приключения нуж­ но возобновлять и возобновлять. Это не ступти^едуш^вверх,^Jxogeej^Bime- кг ние по]<р^гу^не_д^ду_а<ающееостанювки. < ""

Подвиг рыцаря если и не обесценивается, то заметно падает в цене, стано-вясь^всего лишь приключениемлнесмотря на то_ч.то в нем доминируеьобазлхельное для ге^я самоутверждение. Здесь имеют значение три^б^стоятельства. Во-первых, действитёлы1О, самоутверждение в его жестком виде несовместшд^хоттшис^ъом^ а приключение, 1<аТб^Гж?Ътр^Ш7Тс^рьТца"рь остаться"¥ пределах достойного и доб-'родётельного, к_с^мрхще^ждению тяготеет. Второе место после самоутверждения в приключении занимает потребность в_необычном^удивительном и экзотичном. Гро- g_ иадное, страшное, величественное, безмерное тоже не чужды жаждущим приклю­чений. Без них невозможен героизм. Но рыцарский авантюризм ищет особого рода выходы в сферу подчеркнуто противостоящего повседневной реальности. Рыцаря влечет вовсе не мир сакрального из мира профанного и не мир хаоса из космически устроенного мира. В сакральном мире христианства рыцарский героизм не приме­ним. Хаотическое требует обуздания другими усилиями помимо героических. Хаос в христианском универсуме смыслов — не предбытие, устрояемое демиургом и доу-строяемое культурными героями. Хаос, или, точнее, то, что именовали им язычники,

—от грехопадения и действия в мире сатаны и его слуг. Вот и остается для cajvionpo- явлений pыщa^LC^oJ|OJ|eJp^юмa_^pJиключeнияx странный и двусмысленный мирч^- десного. г^удеаноёр— этонеса!фальное~^нё~хаотическое, но одновременно и не профанное и космическое. Каково же оно тогда? Чудесное для христианина только и может быть чем-то полуреальным. Оно от мечты, в которую поверил или вот-вот готов поверить сам шэчТаТеТгьТХможет быть~ к чудесному стоит подойти как к чарам и наваждению, которые кто-то напустил на рыцарство, чтобы оно обрело наконец мир, где оно у себя дома? Почему бы йчтет. Ведь в любом случае влекущий рыцаря мир чудесного лишается настоящих и устойчивых оснований, зыбкими и сомнитель­ ными становятся рыцарские приключения. Третье обстоятельство, понижающее в цене рыцарские подвиги-приключения, состоит в том, что£ыцадь_нехотв, остава­ ясь рыцарем, KjiOj^imiiiQjyiyjij^Hj^^ оно у него остает­ ся неполным. Приключениями рыцарь бесконечно отодвигает от себя катастрофи- ческБё^самоуднерждение, точнее, он тщится бесконечной цепью подвигов-приклю­ чений уйти от принятия|_гюследнегр_решения в пользу святости и спасения или геро- из^^_тр_агедии. Для этого, в частности, рыцарством создается мир чудесного, в котором возможны самые невероятные повороты и превращения и легко забыть о том, что приключения когда-то заканчиваются в реальной, далекой от мечты и фанта-1 зии жизни. За мечту и фантазию рыцарь держится, даже сознавая их иллюзорность. В приключении рыцарский героизм обрел свою зыбкую и ненадежную почву. Потом7~оТГТГдапал^а них такую ставку, что более надежн^гх^^ст^йчидых оснований для героизм^^,х^жш1ШХжодшэ^1Н£1ва]^ё1ГО . Иначе обстоит дело с другим проявлением рыцарского героизма — служением даме. Оно если и не укореНё1н5;тоТГмеет^ои истоки в германском языческом "героизме. Этот героизм знал и_служениёТё~роя герою, одного^тица другому, и соотнесенность_геро- ического начала с женщиной. Более того, любовь для древнего германца могла быть сродни подвиТуТГпоединку. Рыцарство из наличного уже опыта германского героизма создало новае_сочетание, ощутив и помысливлыцарскую любовь к даме Kajcjjp^BbjujejHHoe, сродни героизму служение. Своим прямым аналогом оно имеет привычные рыцарю васс^^ьные^тнЖйёнТшТУже начина"я^~сХ1Гв7обращения^рыцаря к даме как сюзерену становятся~общим местом. "Донна — до моих седиТГ— 7 Вот мой сеньор, мой господин"1, — восклицает трубадур Бернартде Вентадорн. И надо сказать, что его уподобление далеко HejwibKO^cnom^ocTb. За ним стоит признание превосхо^стваженщиньпюрер, мужчинЫСкак и перед сюзереном, рыцарь встаёт перед дамой на одно коленоТНеТювёргается ниц, наподобие раба перед царем, а отдает даме подобающую честь. Но если дама возвышается до уровня сеньора, то и отношение к ней уже не может быть чем-то второсортным, отодвигаемым на зад­ ний пТшнПтодвигами и при^Щчениями. Связь^с flajviOH теперь становится одной из их разновидностей. Длд_идеадьного рыцаря равно 3Ha4jiMbijToj]m:im-npj^Krj^^

со своей дамой. "Любовь и шпаги

острие" дополняют и проникают друг в друга.РТща£ь]соЕюршает. подвиги_во__имя своейдамы, они делаюхрыцаря достойным e^J^пpocлaшlЯioтJqaмyT^дp^yroй сторо­ ны, любовь к даме сродни воинским подвигам ипщкгиочениям. Она несет в себе тяжегТыёТ^сг1^аТ1и^ГТр1зб^§т^ .

Всего того, что когда^тсТфОявлял в отношении своего вождя служивший ему дру-жинник, а теперь вассал проявляет в отношении своего сюзерена. Сводить любовь р,ыца{щ<ламе кодному только наслаждению так же неуместно, как и служение вождя дружиннику, вассала сюзерену — к выгоде ^корысти И любовь рыцаря к даме, и его воинское служение равно осуществляются под знаком верности. Вер­ ность же не ищет награды, она может ее принять, может без нее обой?и№: КогдгГ такое утверждает воин-германец применительно к своему вождю — это звучит при­ вычно. Но вот строчки из того же Бернарт^де^еладО-Рна: "Коль любят не самозаб-1 вешю2_/_А_вади_ласки и наград, — / То не любви они хотят"1. В них, несомнёТто, | УвучитТероическое самоотречение влюбленного рыцаря. Оно ничего решительно не сказало бы пылающему любовной страстью античному... чуть не сказал герою. В том-то, однако, и дело, что античный герой не позволит увлечь себя любовному пылу: он или ограничит его волевы^ГуЪилиё1^й]]и^~пбв^ прах, переста-

негбытъпэроем. ДляИнтичного чел6Тзёка~любовь не только негероична, в известном / с~мьюшГона~дочелЪвечна или сродни болезни. Ант^ч^н^зш^гювек^какую бы страсть/ Д / или экстаТон ни Й^ьгть1вап7по~существу, не шел дальше уподобления лТобвисла-у / достной болезни, страстной лихорадке, которая больному дороже здоровья. Сила^ ' любви к женщине в античном смысле об2атно_прогюр_циональна героическому^пафо^ Кс^индивйде. ч1м~более"о*Гвлюблен,темжертвенночтассивнеестановится. При-мероТэтому не_счесть. Один из них мне представляется особенно красноречивым ввиду своей контрастности всему строю отношений рыцаря с прекрасной дамой. В знаменитом романе Ахилла Татия "Левкиппа и Клитофонт" есть такой эпизод. Очень много претерпевший от своей постоянной и неизменной любви к Левкиппе Клито­фонт подвергается в храме Артемиды очередному испытанию, когда в него врывает­ся некий Ферсандр, всеми силами желающий овладеть Левкиппой. Вот что расска­зывает в романе Клитофонт о действиях Ферсандра после их перебранки: "...он изо всех сил ударил меня по лицу, потом еще, из носа у меня хлынула кровь, — видно, весь гнев свой он вложил в эти удары. Он наносил мне уже третий удар, когда по неосторожности расшиб свою руку о мои зубы, поранив при этом пальцы. С воем он тотчас отдернул руку. Так мои зубы отомстили за оскорбленный нос. Ведь они разод­рали пальцы, наносящие удар, без всякого моего участия, так что рука оскорбителя была наказана за свои деяния. Итак, Ферсандр закричал и с неудовольствием пре­кратил свои побои, я же сделал вид, что не заметил причиненного ему увечья, и на весь храм принялся причитать, жалуясь на этого тирана и насильника..."2

Чему иному являемся мы свидетелями в романе Ахилла Татия, какде паро-Д^му1§_един^б^рство_героев? Героям положено обмениваться ударами, пытаясь уравновесить или превзойти наносимый друг другу ущерб. Однако все противосто­яние Клитофонта сводится к перебранке и адресованным к зрителям причитаниям. Так вела бы себя под напором Ферсандра женщина, да и то7если бы она совсем потеряла голову от боли и страха. Правда, у Клитофонта находится защитник в лице собственных зубов. По сравнению со своим хозяином они действительно "лицо", так как проявили свою зубастость, не изменив своей природе, да еще и отомстив за нос — своего родственника и соседа. В отличие от зубов мужчина Клитофонт, а в антич­ном представлении свободнорожденный мужчина всегда хотя бы потенциально воин, никак своей мужественности и мужества не проявляет. Вряд ли потому, что такова его женственно-пассивная природа. Все дело в TOM^jjo_miB£iio6jieH, целиком[захва­чен страстью. Она, эта страсть, захватила Кттофонта bliom числе и у его мужеского \ естества. И пока она его не оставит, он_об£ечен_на страдание и страдательность. / "Ахилл ТатиТ^рекрасно^тает^ что иначе и быть не может, знает и о недостоинстве Клитофонта как мужчины. Отсюда вольная или нeJoлJьнaяJщнj^aвJOpaJ^o отноше­нию к вызывающему его сочувствие герою в романе вполне серьезного жанра.

II

Странно и удивительно ведет себя Клитофонт, сточки зрения обычного грека — гражданина своего полиса, если находится в здравом уме и трезвой памяти. Но еще более непозволительно странен он с позиций страстно влюбленного рыцаря. Ij Рыцарь на подъеме, у вершины своей высокой страсти как раз в наибольшей степе-I ни героичен. Страсть не уводит его с пути подвига, а ведет пспнему. Она даже не передышка и отдохновение между подвигами и не только вожделенная награда за подвиг. Для рыцаря возможно и абсолютно исключенное для грека — подвиг страс-ти, совпадедиетершчёскогоТ! любовного пафоса. Поэтому, в частности, соперниче­ство из^а_дамы, темТзолее посягатёгГьство на нее со стороны одного из влюблен­ных, тем более клеветников и завистников, ведет к по_е,дин_ку. Не зубы отвечали бы у Клитофонта за оскорбление носа, будь он р^|царем7а меч или шпага.

Может показаться, что рыцарь, борющийся вооруженной рукой за даму сво­его сердца, проявляя себя активно-наступательно, всего лишь возвращается из гре­ческого провала и зияния к исконно и первобытно-человеческому, а то и животному. Разве не отстаивает, например, олень свое право на избранную им самку в крова­вом и беспощадном поединке с другим самцом? Да, отстаивает, когда его ведет слепой порыв инстинкта, то, что для человека станет страстью. Но грек-то как раз страсть и страстность в себе не ценит, боится ее как недочеловеческое и хаотичное в себе. Отношения с женщиной страстны по преимуществу. Значит, они и макси­мально дочеловечны, хаотичны и внеличностны. Из-за женщины можно биться на­смерть и быть героем лишь тогда, когда тобой не овладевает страсть.

Троянская война, например, имеет своим истоком стремление вернуть Ме- нелаю прекрасную Елену. Но греческими героями движет при этом оскорбленная гордцсть, сознание попранной справедпивос[^Х1ДЩзрнос1Ь1^М§иепавм. Что угодно, только не любовь к Елене. Она практически не ощутима на страницах "Илиады" !1^ не ходить в героях и Гомер не посвятил бы его подвигам

две из двадцати четырех песен эпоса. Страстно влюбленный в женщину грек, меж­ду прочим, не тянет даже на звериную страсть — порыв отстоять для себя свою ("самку" только потому, что она слишком обуревает и захватывает его. Если влюблен­ный способен биться за возлюбленную, значит, он недостаточно влюблен, т.е. болен, — пожалуй, что-то близкое могл^пр^йТТТ^Хшмаут^ёкуГСовсем иное дело ^р^щзрь. Для него страсть^тюЛрвь не опускает человека в дочеловеческое и хаоти­ческое, а поднимаетjr^BegxjHejiQafi4ecjLoe. Всякие аналогии между скрестившими ^.мечи рыца^яТйТГи~сцепившимися рогами оленями вводят в заблуждение. Рыцарь, бьющийся на поединке за даму, защищает свою святыню. Как бы ни напоминал его порыв пароксизм любовного пыла, требующего устранения противника, на самом деле рыцарь действует, обязан действовать в полноте ответственности и индивиду-I ального самоопределения. Любовь к даме сопрягается для него с вассальными * отношениями к сюзерену и служением Богу. Любя, он священнодействует, или по­чти священнодействует, или же совершает нечто сродни героическому деянию. Со- ответственно и на борьбу с противником выходит герой, а не какой-нибудь там боль­ной, расслабленный и потерявший себя индивид, бывший гражданин и свободно­рожденный, рухнувший в рабствование.

Любовь для античного человека заканчивается там, где рыцарь достигает ее высот. Отрекаясь от себя во имя любви, он, конечно, не зачеркивает свое индивиду­ ально и свободно определяющееся бытие. Рыцарь преодолевает в себе человечес­ кое, только человеческое. В служении дружинника своемуЪождю такое преодоле­ ние означалоИдт-говременно его самоутверждение. Оно могло состояться тогда, ког­ да герой-дружинник оказывался достойным своего героя-вождя, как и наоборот — вождь своего дружинника. Сходным образом и вместе с тем иначе обстоит дело в любви-служении рыцаря даме. Своим подвигом верности и самоотвержения он ста- ^ новится достойным своей дамы. А вотflocTOHHCTBj^qjMbijM^iOM. В отличие от рыца- ря ей ни к чему такие же усилия аскетического самопреодоления и восхождения. В его глазах дама обладает в изобилии прирожденными достоинствами и добродете- J^ лями. Она едва ли не воплощенное совершенство, что и оправдывает служение и поклонение ей рыцаря. Даму рыцарского сердца вполне можно сравнить счелове- ' ком до грехопадения. Bjm^ci^ny^^^ec^^ невозможно по--^

нять, в чем ее коснулся первородный грех. Такое восприятие дамы рыцарем только g и~могло возникнуть в результате перенесения на нее хотя бы некоторых характерней тик сакрального ряда. Конечно, дама никогда впрямую не отождествлялась и не уподоблялась божеству. Но любовь к ней осмыслялась как нечто^подобное таинству и святыне. На даму и любовь к ней происходило наложение двух непересёкаюЩйхг )

^р (служение даме по образцу отношения вассала ,

|\сюзерену) и сакрального (уподоТэл^нйёПпшбвйi священнодействию). В итоге рыцар- скаялюбовь принимала странные!? прихотливые черты. Рыцарь стремился герои­ чески служить не героине же, а существу, в котором проглядывали черты своага. рода мирской_святости. Отсюда известная незаконченность и даже условность его героизма. Подлинный героизм служения не замыкается~целиком на том, кому герой служит. И герой-дружинник, и герой-вождь равно обращены к судьбе,. Наиболее по­ четная и возвышенная участь дружинника заключается в том, что он становится причастным подвигу-катастрофе-триумфу своего вождя. Максимумхешизма, кото­ рый можно обнаружитьддюйаИ-Еыцаря к даме, проявляется в Зё в_етной..его верности. Той верности, которая обретает свою ^_ требует ндерады. Но рыцарь может быть и очень часто бывает любим. Это ничуть не противоречит и не препятствует служению. Правда, в этом случае героическое са­ моотречение и самовозвышение завершаются вовсе не героическим исполнением желаний. Результат оказывается неадекватен затраченным усилиям. Частично из­ бегнуть его позволяют огромные и непомерные требования к любви. Она не завер­ шается моментом обладания рыцарем своей дамой. Чтобы оставаться достойным своей любви, рыцарю постоянно нужно быть начеку, преодолевать внешние и внут­ ренние препятствия, сознавать достигнутое в любви как частичное и неокончатель­ ное, себя — не вполне достойным блаженства и т.д. и т.п. Короче, рыцарскаядюбовь ,незавершима. В этом, может быть, ее главное сходство с героическим служением дружинника вождю, вассала сеньору, чья верность подвергается непрерывным ис­ пытаниям. Если и любовь существует под знаком верности, а такова именно рыцар­ ская любовь, в ней навсегда сохранится дистанция между достигнутым и должным. Само должно^_абсодЮ1Ь1а44-бесконечно. К нему нужно стремиться в сознании его недостижимости. Рыцарь верен даме и своей любви. Как это далеко от обладания дамой и наслаждения любовью! ВсякоВ'обладание и наслаждение здесь не само-цельны и самоценны. Они^напэада, которая только знактого_,^о_служение-верность . Награда П£ив^ываетр1>1ц1^

завершает его томление и страсть. Страсть остается, только направлена_она на слу->KejHiiejifleEH^CTb^HejHaj}fljiQ наслаждение и обладание. Такая страсть не может быть вовсе чуждой героическому пафосу.