7 Марта город начали обстреливать. По этому поводу рев­ком заявил: «Фельдмаршал Троцкий, весь в крови рабочих, пер­вым открыл огонь по революционному Кронштадту...».

Восставшие с нетерпением ждали, как воспримет их требо­вания X съезд партии, начавшийся 8 марта. Съезд сделал первый шаг навстречу крестьянству — отменил продразвёрстку. Это было одним из главных требований кронштадтцев. В то же время по от­ношению к самим восставшим курс остался непримиримым. Ле­нин заметил, что Кронштадт (т. е. стоящая за ним крестьянская стихия) «более опасен, чем Деникин, Юденич и Колчак, вместе взя­тые». Триста делегатов съезда отправились на штурм Кронштадта.

Большевикам предстояло провести небывалую в военной истории операцию: силами пехоты взять морскую крепость! Но медлить не приходилось: лёд с каждым днём становился тонь­ше. Ещё немного — и Кронштадт стал бы неприступным.

Первую попытку штурма, в ночь на 8 марта, повстанцы от­били. Маршал Иван Конев, участник событий, вспоминал: «По­ложение было сложное, настроение неустойчивое, некоторые курсанты отказывались наступать, некоторые артиллеристы от­казывались стрелять». Несколько красноармейских полков за­явили, что «не желают воевать против братьев-матросов». Меры к таким частям применялись беспощадные: их разоружали, каж­дого десятого расстреливали или предлагали «смыть позор кро­вью», идя на приступ в первых рядах.

В ночь на 17 марта начался второй, решающий штурм Крон­штадта. Наступавшие продвигались тихо, одетые в белые маски­ровочные халаты. До крепости по льду путь предстоял неблиз­кий — около 10 км. Но кронштадтцы заметили штурмующих, ког­да первые из них уже подошли к городским стенам. Тогда кре­пость озарилась вспышками выстрелов: все её орудия и корабли открыли огонь. Только после полудня нападавшим с огромны­ми потерями удалось прорваться в город через главные ворота. Уличные бои шли до позднего вечера. 18 марта весь Кронштадт оказался в руках красноармейцев.

Бой за кронштадт

Один из участников штурма Кронштад­та, будущий маршал И. Конев, вспо­минал: «Канонада буквально глушила нас мощью бризантных 12-люймовых снарядов. Это и на берегу не слишком приятно, когда хлопнет такая дура, в чьей воронке и в ширину, и в глубину можно разместить целый двухэтажный дом, а на льду-то ещё чувствительнее... Но самое трагичное заключалось в том, что каждый снаряд независимо от того, наносил или не наносил он поражения, падая на лёд, образовывал огромную воронку, и её почти сейчас же так за­тягивало битым мелким льдом, что она переставала быть различимой. В по­лутьме, при поспешных перебежках под огнём, наши бойцы то и дело попадали в эти воронки и тут же шли на дно...»

Михаил Тухачевский, руководивший штурмом крепости, говорил: «Я был пять лет на войне, но я не могу вспом­нить, чтобы когда-либо наблюдал та­кую кровавую резню. Это не было боль­шим сражением. Это был ад. Матросы бились, как дикие звери. Откуда у них бралась сила для такой боевой ярос­ти, не могу сказать. Каждый дом, кото­рый они занимали, приходилось брать штурмом. Целая рота боролась полный час, чтобы взять один-единственный дом, но когда его наконец брали, то оказывалось, что в доме было всего два-три солдата с одним пулемётом. Они казались полумёртвыми, но, пых­тя, вытаскивали пистолеты, начинали отстреливаться со словами: „Мало уло­жили вас, жуликов!"».

337