2. Жизненное пространство города

Поселенческое пространство образует исходные пространственные структуры социума. Исторические судьбы цивилизаций наиболее полно раскрываются в жизненном пространстве городов. Концептуализация жизненного пространства города охватывает существенные черты различных пространственных форм городской жизни. Экологическое пространство города как исходная форма жизненного пространства и эмпирически данная реальность города выражает пространственную расположенность природных и социальных объектов, необходимых для жизнедеятельности человека, социальных групп в городской среде. Эта среда характеризуется «территориальной протяженностью, взаимосвязанностью структурных элементов, динамичностью или синхронностью наблюдаемых процессов на данной территории»¹. Деятельностное освоение человеком техногенной среды города выражает внешнюю сторону его жизненного пространства, тогда как ценностное отношение к этой среде раскрывает духовную сторону экологического пространства, которое подвергается изменению под влиянием экологических императивов, выработанных городской культурой. В общей концепции жизненного пространства, где значительное место отводится ценностным структурам и социокультурным ориентациям человека в городе, экологическое пространство предстает как пространство культуры человеческих отношений, обращенных к природе.

В одном культурном измерении отношение людей к природе – это пространство социальных отношений, в которых люди, преодолевая отчужденность, конфликтность, адаптируются друг к другу и, тем самым, адаптируются к природе, создают экологический порядок жизни. В другом культурном измерении экологическое пространство – это мыслимое пространство, модель жизненности городского пространства и самого человека, живущего в этом пространстве. Экологические ценности, социокультурные образы экологической среды образуют духовную оболочку городского экологического пространства и дают о себе знать в развитом экологическом обществе с развитым экологическим сознанием. Человек, осознавая сложившуюся экологическую ситуацию, оказывается «внутри» экологического пространства и создает свой экологический мир. Этот мир отличается активной деятельностью экологического сознания личности, ценностными ориентациями, направленными на сохранение благоприятных экологических условий жизни, духовного единения с природой.

Для российского транзитивного города и его экологического пространства особое значение приобретают факторы влияния, обусловленные материально-предметной средой города и социальными отношениями между субъектами экологической деятельности. Структура и функционирование экологической деятельности, межличностных и межгрупповых отношений связана с культурой оздоровления городской среды. Причем социальная направленность «здорового» экологического пространства заключается не только в формировании городского образа жизни, включая оптимальную деятельность человеческого организма, его физическое и психологическое благополучие, но и способность горожан и институциональных структур к преодолению экологической напряженности и блокированию факторов, порождающих техногенные, антропологические риски. Позитивный социально-психологический климат создает благоприятную почву для адаптационных действий, приобретающих социально-политическую направленность. В экологических моделях поведения горожан обнаруживаются феномены локального экологического протеста, когда население выдвигает требования свертывания экологически опасного производства, требует применения штрафных санкций к виновникам загрязнения, выплату денежных компенсаций за нанесенный ущерб здоровью.

Экологическое сознание, ориентированное на запретительные меры и быстрый эффект, предопределяет структуру экологических интересов, которые в своей основе недолговечны и прерываются в результате отдельных экологических мероприятий «директорского корпуса» или местных органов власти. Экологическая политика, ориентированная на стихийные экологические интересы, оказывается малоэффективной и приводит к обратному результату – временный экологический риск приобретает более широкие масштабы и может перерасти в регион экологического бедствия.

Анализируя ситуацию в целом, следует отметить, что экологическое пространство крупного города отличается высоким уровнем дифференциации и интеграции естественно-природных и техногенных факторов, охватывает управленческую, информационную, социально-бытовую сферы деятельности городских слоев и отдельных индивидов, объединенных родовым понятием «экочеловек». Человеческий фактор в экологическом пространстве отличается особой полиструктурностью, вызванной различием места и роли экологических общностей в формирующейся системе производства, распределения и обмена товарами и сервисными услугами рыночного общества. Социальная стратификация сопровождается усиливающейся дифференциацией экологических потребностей и интересов различных социальных групп, действующих в пространстве социального неравенства. Последнее оказывает влияние на экологическое неравенство в присвоении природных благ и создании условий для экологически благоприятного образа жизни богатого меньшинства. Экологическое благополучие богатых и состоятельных слоев городского населения находится в конфликте с экологическими параметрами жизни социальных низов. Особое опасение вызывает социально-экологическая напряженность в крупных городах, расположенных в климатически неблагоприятных зонах.

Новый горизонт жизненного пространства образует пространство ресурсов крупного города. Это пространство развивается под влиянием двух источников – антропогенных ресурсов человека и ресурсов, увеличивающихся в процессе жизнедеятельности города как саморазвивающегося социального организма. Ресурсы человека образуют исходную матрицу городского ресурсного пространства. Пространственная расположенность физических, психических, профессионально-трудовых и интеллектуальных ресурсов определяется телесной и духовной природой человека. Ресурсное пространство, состоящее из природных и социальных потребностей, продуктов трудовой и интеллектуальной деятельности горожан, создает предметно-вещную энергетическую основу их жизненной среды, а в практическом плане – взаимодействует с городским пространством, где действуют внешние для индивидов ресурсообразующие связи.

В этом внешнем пространстве происходит преобразование ресурсного пространства человека. Создаваемые в городских структурах, макроресурсы вовлекаются в городское пространство, которое уже создано и готово к потреблению ресурсов. П. Бурдье достаточно четко обрисовал это внешнее потребительное пространство: «Реализованное физически социальное пространство представляет собой распределение в физическом пространстве различных видов благ и услуг, а также индивидуальных агентов и групп, локализованных физически (как тела, привязанные к постоянному месту: закрепленное место жительства или главное место обитания) и обладающих возможностями присвоения этих более или менее значительных благ и услуг»¹. Социолог обращает внимание на первичные структуры городского пространства, сформировавшиеся под воздействием социальной стратификации. Для развития концепции жизненного пространства города важно обратиться к тем латентным связям, посредством которых происходит вовлечение ресурсного пространства человека в ресурсное пространство города. Так как оба вида пространств включают экономические, властные, социокультурные измерения, следует остановиться на наиболее существенных типах взаимодействия, особенно актуальных для современного российского города. В экономических и политэкономических парадигмах общества основой для взаимодействия двух видов ресурсного пространства выступают потребности; в первом случае  это потребности индивида к воспроизводству основ своей жизни, в другом  это потребности производства, вызванные необходимостью получения общественного богатства, воплощенного в виде товаров. Эта линейная детерминация выражает лишь одну из тенденций реализации человеческих и материальных ресурсов в городской экономике как элемента национальной экономики.

В транзитивном российском городе взаимодействие ресурсных пространств все больше определяется рынком труда и рынком сервисных услуг. Рынок труда через множество социальных каналов влияет на жизненное пространство различных категорий незанятого населения и социально незащищенных слоев. Непрерывное сокращение средств к существованию в семьях безработных приводит к нарастанию конфликтных ситуаций между супругами, отрицательно сказывается на физическом и психическом здоровье детей, происходит деформация жизненных целей и ценностей в пространстве семьи.

Институциональное пространство города образуют городские традиции, нормы жизни, социальные, политические и социокультурные институты, институциональные связи, действующие в различных сегментах урботерритории и регулирующие жизненную среду городского населения. Это пространство, при всей нормативности составляющих его элементов и их субординации со структурами федеративной и местной власти, оказывается подверженным влиянию поведенческих практик и ценностных ориентаций городского населения. Чем больше открытость институциональных структур к действиям населения, чем выше управленческая, политическая культура субъектов местных органов власти, органов городского самоуправления и других организаций, тем динамичнее жизненная среда города. Вместе с тем, эта среда отличается весьма противоречивыми тенденциями. В современном городе растет влияние новой институализации, связанной с деятельностью компаний, корпораций, относящихся к так называемым градообразующим предприятиям. В России крупнейшая нефтяная компания «Лукойл», газодобывающая «ГАЗПРОМ» и целый ряд мощных финансовых образований становятся субъектами сервисной институализации и «корпоративной этики» в средних и малых городах. Феноменами такой институализации выступают нормы корпоративной морали, принципы солидарной ответственности персонала, стандарты поведения, основанные на лояльности и нормах социального партнерства. Помимо институционального влияния на наемный персонал и индивидуальных акционеров, объектом корпоративной институализации становятся не только наемные работники и их семьи, но и «масса лиц, занятых в торговле, в сфере обслуживания, городской и поселковой администрации, которые также тесно связаны с компанией не только экономическими и коммерческими узами, но и, что называется, общей судьбой»¹. Иными словами, появляется новый массовый тип институционального человека, сформированный под влиянием корпоративной этики, готовый противостоять внешним воздействиям, противоречащим интересам корпорации.

Неоднородность институционального пространства города оказывает воздействие на институциональное пространство личности. Исходные нормы и традиции поведения, сформировавшиеся под воздействием институтов социализации и образовавшие ценностные ориентации личности на реализацию социальных интересов и общечеловеческих ценностей, оказываются в условиях наемного труда, подорванного нормами корпоративной этики. Появление в городской среде массового амбивалентного человека создает потенциальную неустойчивость порядка городской жизни, усиливает элементы неопределенности, неуверенности в сознании институционального человека. Двойственный человек вынужден искать моральный консенсус между общечеловеческими ценностями, обретенными им в процессе воспитания и образования, и ценностной конкретностью корпоративной этики, содержащей инструменталистскую направленность.

Обозначенные выше тенденции свидетельствуют о сложности и неодномерности жизненного пространства города и горожанина. Амбивалентность городской жизни не исключает наличия устойчивости в пространственных структурах города. Закрепляя нормативные отношения институтов политической и социальной власти, с одной стороны, и действия городского населения  с другой, институциональное пространство связано с предложенным мною «осевым пространством», интегрирующим пространственное взаимодействие горожан в экологической, социальной и духовной сферах жизни современного города. Идея осевого пространства как исходной формы жизненного пространства в какой-то мере перекликается с идеей осевого времени К. Ясперса. Для философа осевое время связано с «предпосылками, позволившими человеку стать таким, как он есть». Одновременно это время осознания людьми значимости совершаемых духовных преобразований в истории¹.

В отличие от осевого времени осевое пространство выражает исторически сложившуюся территориальную расположенность социальных объектов, институтов, идей, образующих основу для жизнедеятельности человека и реализации его жизненных планов. Осевое пространство города как эмпирическая реальность интегрирует пространственные структуры центральной части города с финансовыми, экономическими ресурсами, социальными и культурными капиталами престижных городских слоев. В последние десятилетия осевое пространство, выражая историческую ценность Центра крупного города, насыщенность объектами культуры и памятниками истории, все больше обретает значимость информационного центра, обеспечивающего концентрацию информационного капитала и движение информационных потоков, необходимых для управления инфосферы города. Выражая преемственность цивилизационного развития, осевое пространство столичных и крупных городов сохраняет преемственность с техногенной цивилизацией, с узаконенными или латентными проявлениями социального неравенства. В конце 1990-х годов осевое пространство крупного города становится одним из значимых символов социального неравенства урбанизированного рыночного общества. Символикой господства правящих элит и региональных властей выступают в последнее десятилетие узаконенные градостроительные ограничения для малоимущих горожан². За фасадами элитных зданий скрывается купленное дорогой ценой экономическое благополучие и высокий рекреационный потенциал состоятельных городских слоев³.

Помимо символизации социального неравенства, осевое пространство выполняет через систему социальных факторов определенные регулятивные функции. Одни из них создают социальную основу порядка, выстраивают иерархию поведенческих практик в пространстве города; другие действуют в сфере культуры, открывают или, наоборот, блокируют возможности индивидуального самовыражения, индивидуального творчества и личностной свободы. Осевое пространство проходит через институциональные структуры города, экологическую среду городской жизни, его свойства обнаруживаются в жизнедеятельности городских слоев, раскрываются в жизненном пространстве человека. Действие осевого пространства на человека обнаруживается в его общении с другими. По мнению Э. Холла, человек в процессе общения определяет социальное расстояние между собой и другими, организует пространство в своих домах, в зданиях, что во многом определяет пространственные структуры города, городских коммуникаций¹.

Осевое пространство как метафора концентрируется в различных феноменах городского пространства. В социальном пространстве современного города особое значение приобретают процессы, охваченные понятием «ось стратификации». Благодаря универсальным социальным свойствам пространственная стратификация создает социальные границы реализации потребностей, интересов, уровня доходов, образования городских страт, выстраивает их социальные позиции в иерархически организованном пространстве. Повторяя общие тенденции стратификации городского общества в странах с развитой рыночной экономикой, ось стратификации в российских городах имеет свои особенности. Во-первых, городское пространство подверглось структурированию без должной правовой базы, что привело к самым негативным последствиям для большей части городского населения. Во-вторых, доходы и статусные позиции «верхов» в своем большинстве возникли в результате несправедливого перераспределения общенационального достояния, что постоянно оживляет коррупцию и криминальный капитал. В-третьих, неустойчивость социальной структуры городского пространства связана с преобладанием нисходящей социальной мобильности, что оказывается источником усиления социальных рисков. В-четвертых, доминирование стратификационных процессов в постсоветском городском пространстве проявляется не только в социальной структуре, но и оказывает воздействие на другие горизонты городской среды, включая экономическую и социально-бытовую сферы городской жизни.

Выделенные параметры социального расслоения в современном городе свидетельствуют, что ось стратификации и ее пространственные структуры постепенно изменяют весь уклад городской жизни. Ось стратификации, закрепляя рыночный механизм социальной жизни города, изменяет сложившееся десятилетиями пространство общения, проходит через судьбы людей, их прошлое, настоящее и будущее. Изменение объективного положения в ролевом и статусном пространстве не только меняет весь облик городской жизни современных поколений, но и закладывает новые статусные основы жизненного пространства для новых поколений, которые сегодня проходят еще стадию социализации в неустойчивой, полной противоречий городской среде. Структурные изменения в городской среде, вызванные социальной стратификацией, нуждаются в правовом, нравственном обосновании.

Важным стабилизирующим фактором городской жизни выступает публичное пространство. По мнению О.Ф. Филимоновой, «публичное пространство как общественная территория города участвует в процессе формирования контекстуальности общественного взаимодействия. Как социально-культурная среда, создаваемая коммуникативным процессом, публичное пространство является условием, в котором порождаются разделяемые сообществом представления и их символические объективации»¹. Представленное в таком контексте публичное пространство является важнейшей формой существования общественной жизни. Город, благодаря публичным пространственным структурам, интегрирует рациональные и иррациональные стороны общественной жизни, становится индикатором общезначимых состояний человеческой жизни, культивирует стандарты городской жизни, сложившиеся в экономическом, институциональном, ресурсном пространствах. Благодаря всеобщим для города территориальным формам проявления, высокой коммуникативной активности и феноменам массовости, публичное пространство выражает два жизненно важных горизонта межличностного, межгруппового и национального общения: первый разворачивается во взаимодействии субъектов публичности (городских общностей) на общественной территории города; второй оказывается формой приобщения горожан, стандартов их жизни, культурных традиций к жизненному пространству социума.

Конфигурация публичного пространства определяется социальными субъектами, которые заполняют, структурируют или захватывают публичную территорию. Пульсирующая под воздействием групповых эмоций толпа на центральной площади, демонстрация, митинг, организованные партиями, исполнение музыкальных произведений для публики, расположившейся на площади или стадионе, выражают разные уровни организации публичного пространства и порождают разные социальные и культурные последствия.

Выступая общественной формой проявления деятельности городских сообществ, публичное пространство в определенном смысле предстает противоположностью жизненному пространству человека, его индивидуальным качествам и ценностным устремлениям, сформировавшимся под влиянием городской среды. В сознании горожанина контуры его жизненного мира во многом определяются ценностями человеческой жизни. Благодаря созданию ценностного мира, человек в состоянии осознать городскую среду и ее пространственные структуры с позиций собственного «Я», выстроить ценностное отношение к институтам власти, действующим законам, достижениям или кризисным явлениям городской культуры. Исходя из теоретической установки выделить особенности проектирования человеком своего жизненного пути в городской среде, представляется возможным в качестве начального этапа обосновать ценностные основания его жизненного пространства:

 исходные ценности человеческой жизни отличаются высокой степенью практицизма и связаны с выживанием человека в городской среде, они раскрываются в процессе формирования и удовлетворения жизненно-важных потребностей, направленных на поддержание физической, социальной, духовной жизнедеятельности человека;

 вытекая из человеческой природы, ценности жизни становятся формами реализации потребностей сохранения и совершенствования жизненной среды города. На основе этого возможны как индивидуальные, так и социально ориентированные формы освоения городского жизненного пространства;

 воплощая единство телесного и духовного начал человеческого бытия, ценности человеческой жизни по-разному реализуют предметно-практические и культурно-рациональные (или иррациональные) формы освоения городского пространства; идеальный образ пространства предшествует его предметно-практической реализации. Духовные ценности образуют ядро индивидуального жизненного пространства, где в «свернутом виде» заложено их единство с духовным миром и культурным пространством городского общества.

Объединяющим началом во взаимодействии публичного и индивидуального пространства выступает городская культура. По справедливому утверждению В.М. Межуева, «культура, как бы ее не определять, есть, прежде всего, право каждого человека на свой мир, не отрицающий другие, но и не поглощаемый ими без остатка»¹. Благодаря городской культуре горожанин обретает собственное интеллектуальное пространство и стремится к его сохранению. Особую роль в сохранении целостности городского пространства в исторической устойчивости городской жизни выполняет социальная память. От структуры социальной памяти зависит структура ресурсных полей культуры. В применении к городу можно выделить особое образование социопамяти – память города. По аналогии с социопамятью, память города предстает сложным социокультурным образованием².

Во-первых, это уникальный социальный институт, включающий учреждения культуры муниципального и общественного профилей, городские музеи, архивы, банки информации, социально закрепленные стандарты и другие институциональные формы организации, регулирующие пространство городской культуры и его субъектов. Причем институциональные структуры культурного наследия прошлого сами по себе составляют необходимый элемент ресурсных полей культуры – от законодательной базы, обеспечивающей легитимность культурного пространства, до широко распространенных стандартов поведения по отношению к историческим памятникам городской архитектуры, искусства.

Во-вторых, память города предстает сложной информационной системой, где действуют особые закономерности сохранения, переосмысления и воспроизведения информации о прошлом. В городской памяти создаются мнемонические программы информационной деятельности, которые определенным образом соотносятся с мнемоническим содержанием устных и письменных текстов-источников. «Письменный текст как особый феномен представляет собой одно из своеобразных разрешений противоречия между постоянной потребностью человека в разного рода обновляющемся опыте (эмоциональном, интеллектуальном, материально-практическом) и кратковременностью его жизни. Именно в сфере текстовой коммуникации осуществляется определенная трансляция в сколь угодно далекое будущее опыта человеческих чувств и деятельности»¹. Способность субъектов социопамяти сберегать прошлое в текстах отражается в содержании ресурсных полей культуры. Чем разнообразнее носители исторической информации, информационные потоки, закрепленные в текстах-источниках, тем сложнее структурированы ресурсные поля городской памяти, разнообразнее их влияние на коммуникационные процессы и культурную жизнь современного города.

Память города как особая институциональная структура выполняет самые разнообразные управленческие, когнитивные, познавательные функции, которые находят отражение в ее ресурсных полях. В культурной жизни города сохраняется влияние текстовых ресурсных полей. В структуре таких полей функционируют несколько видов текстов:

1) появившиеся в вербальных коммуникациях и закрепленные в печатных текстах (текст-событие);

2) созданные в культуре печатной книги (тексты-факты);

3) реконструированные и систематизированные памятью города и в обновленном виде вовлеченные в социокультурные коммуникации надындивидуальной и личной жизни (тексты-артефакты).

Печатный текст, помимо его применения для информационных, управленческих и познавательных функций общественной жизни, дает возможность использовать его как первоклеточку информационного пространства городской культуры.

В условиях становления посткнижной культуры и развития электронных носителей информационных процессов привычная текстовая структура ресурсных полей в памяти города нарушается. Широкомасштабное производство информации в «электронной оболочке» изменяет механизм работы с текстовыми источниками в музеях, архивах, библиотеках. Появление электронных баз данных в архивах дополняется потоками информации, получаемой библиотеками, музеями через компьютерную сеть. В более широком плане ресурсные поля памяти города превращаются в электронно-информационные, где коренным образом изменяют структуру и формы осознания культурного наследия прошлого. Эти новые тенденции анализируются в работах последних лет. «Электронные документы или их коллекции, имеющиеся в распоряжении библиотек, архивов, информационных центров, издательств, музеев и иных фондодержателей,  отмечает Т. Ершова,  сохраняя автономию, интегрируются в единую распределительную систему, дополняя и взаимообогащая друг друга»¹. Начавшиеся структурные сдвиги в ресурсных полях культурного пространства пока еще дают самые общие очертания посткнижной культуры и нового «электронного типа» социальной памяти в городе. Для нового исторического витка развития пространства городской культуры роль и значение ресурсных полей памяти города будут увеличиваться. Увеличение объема текстов-источников предполагает не только совершенствование источниковедческих методов их обработки и анализа, но и переход от классических к постклассическим методикам доступа пользователей к источникам. В более широком плане речь идет о новом уровне организации знаний, связанном с проблемами понимания исторической реальности, где рационалистические критерии и оценки культурного наследия должны дополняться методами герменевтического вживания в текстовые структуры прошлого.

Представленная проблема ресурсных полей памяти города выражает горизонтальный срез культурно-исторического пространства города, где приоритетное место отведено собственно институциональным и информационно-организационным тенденциям. В духовном пространстве социокультурная деятельность субъектов оказалась как бы невидимой, анонимной. Преодоление такой анонимности возможно при исследовании вертикального среза культурного пространства города, неразрывно связанного с пространственными факторами культурной децентрализации.

Социальные императивы децентрализации можно обнаружить в оппозиции городских властей, стремящихся найти в культуре информационные стандарты для упорядочивания духовной реальности в интересах политической институализации, с одной стороны, и творческих элит в их стремлении к самовыражению и духовному протесту против внешнего диктата  с другой. Противодействуя давлению политической тотальности, творческие элиты создают пространство духовной автономии, выражая собственный протест в феноменах художественной культуры, религии, искусстве. Субъективно выраженная оппозиция порядка и свободы имеет более глубокие причины, уходящие за пределы отдельного города или субъекта Федерации. Эта оппозиция выступает формой проявления культурной децентрализации крупного города, где сконцентрированы важнейшие интеллектуальные ресурсы общества. Ее проявлением выступают личностно-твор-ческие и надличностно регламентирующие факторы культурного развития. По мнению М.Б. Туровского, такая оппозиция обостряется в обществе отчуждения, переходит в перманентное противоречие¹. Социальные и духовные императивы культурной оппозиции в пространстве современного города концентрируются вокруг «оси культурной децентрализации». Эта ось объединяет факторы, вызванные к жизни постепенным переходом культуры индустриального общества к посткнижной культуре информационной цивилизации, появлением ценностного поля посткнижной культуры. Стихийная, на первый взгляд, децентрализация культурного пространства крупного города в действительности обусловлена присутствием самых различных субъектов культурной деятельности, в их числе:

1. Творческие элиты, появившиеся в условиях социальной стратификации, отличаются неоднородностью социокультурного состава и ценностных ориентаций. Заметно усиливается влияние в городском пространстве столичных и региональных интеллектуалов, ангажированных федеральной и региональной властями. Если элиты центра персонифицируют центробежные силы в культуре транзитивного общества, разрабатывают общенациональные стратегии социокультурной интеграции и национальной идентичности, то местные элиты представляют интересы регионов и всячески стремятся укрепить тенденции культурной децентрализации в городах, выражают культурную идентификацию провинции. Социокультурное противодействие центра и регионов оказывает влияние на культурное пространство России. Это пространство оказывается весьма мозаичным. По мнению Е.В. Листвиной, в этом раздробленном пространстве «на первое место выходит культура регионов, причем часто не на основе культурных традиций, а на политико-административной основе»².

2. Новые культурные общности, «творческие неформалы» как субъекты культурной децентрализации, сформировавшиеся на первой волне постиндустриального общества, ощущая разрыв культурных традиций, бессилие науки, кризис рационализма, размытость художественных образов, выраженных в электронных носителях, по справедливому утверждению И.А. Бутенко, оказываются носителями «особого умонастроения, которое изменяет интерпретацию мира в постиндустриальную эпоху»¹. Художники, писатели, философы, уютно чувствующие себя в культурных потоках постмодернизма, выступают с критикой культуры печатной книги сложившихся «графических» стандартов мышления и порядка регламентированной жизни. В широком плане деконструктивизм, привнося в культурную среду идеи множественности культурных кодов и текстовых структур, создавая оппозицию прежней культуре, не содержит реальных программ преобразования культурного пространства города.

3. Субъекты «повседневной» культурной децентрализации формируются в городской среде под влиянием изменившейся социальной реальности. Транзитивное состояние города и кризисные явления в социальной, духовной жизни, в межличностном общении вызывают отчуждение индивидов, представляющих разные городские слои, выражают протест против стандартов культуры, лишенных человеческого содержания. В духовном мире личности происходит переориен-тация интересов и ценностных ориентаций с общественных проблем на индивидуальные. Стремление личности к культурной оппозиции весьма разнообразно по своим проявлениям и находит воплощение в категориях и ценностях городской культуры настоящего и прошлого. Культурная оппозиция оказывается необходимым условием для формирования интеллектуального пространства личности, а в более широком плане  для утверждения автономного жизненного пространства в транзитивной городской среде. Сама среда формирует импульсы отчуждения. «Город,  по утверждению М.В. Заковоротной,  становится «подозрительным символическим порядком». В нем нет ничего выдающегося, особенного, привычного и близкого, ничего, что можно отметить для себя или чем восхищаться, ничего открытого для памяти и сердца, кроме своего дома»². Иными словами, разобщенность городской жизни, стандартизация городской культуры усиливают у человека чувство исторического одиночества, провоцируют горожанина к уходу в собственный жизненный мир, где блокированы влияния внешней среды, преобладают личностные интересы, забота о своей частной жизни.

Обозначенные потоки культурной оппозиции субъектов городской жизни к «подозрительному символическому порядку» пульсируют в культурном пространстве города, не столько разрушая это пространство, сколько в сочетании с ресурсными полями памяти города образуют новые векторы развития. Усиление тенденций культурной оппозиции и децентрализации в жизни российского города не превращает его в окончательно замкнутую культурную автономию. В городе продолжают действовать интеграционные процессы, сохраняя единое и непрерывно развивающееся информационное пространство, оживляются институциональные и социокультурные функции памяти города по наследованию традиций российской городской культуры.