2. Концепты рискогенного общества

Пространство современного общества отличается высоким уровнем сложности, изменением институциональных отношений, альтернативностью поведенческих стандартов, становится благоприятной средой для появления самых различных по своей природе социальных рисков. Ре-традиционалистские риски прогрессируют и выражают новое весьма напряженное состояние рискогенности социальной, политической, правовой, культурной жизни. Если еще в середине прошлого века риски ассоциировались с конкретными видами деятельности, содержащими угрозу, опасность, неопределенность для вполне конкретных сегментов социальной реальности, то теперь они все чаще приобретают системную основу и прочно утверждаются в определенных отношениях между людьми. Зарождаясь в конкретной социальной среде, оказываясь за пределами сознания «породившего» его субъекта, риск всегда опосредован деятельностью и, обретая устойчивые формы, способен превратиться в территорию риска. Генезис рискогенных территорий происходит не только под влиянием внутренних факторов, вызванных к жизни сочетанием самых различных рискогенных ситуаций, но и оказывается под воздействием внешних факторов, включающих изменение геополитической ситуации в мире, глобализацию цивилизационных процессов, возникновение необратимых тенденций перехода культуры книги к посткнижной культуре информационной цивилизации.

Под влиянием внешних факторов социальные риски, появившиеся на национальной территории, могут перерастать в межцивилизационные риски, создавая рискогенные ситуации в пространстве взаимодействия локальных цивилизаций. Столкновение цивилизаций в XXI веке  не только борьба за жизненное пространство и ресурсы, это столкновение разных культур и разных типов власти, столкновение разных ценностных миров. Названные проблемы обозначил в форме вопрошания Самюэль Хантингтон: «Будут ли всемирные институты, распределение власти, а также политика и экономика наций в двадцать первом веке отражать западные ценности и интересы или они будут определяться в первую очередь интересами ислама и Китая?»¹. В вопросе американского политолога в латентной форме присутствует и ответ. Кризис современной стратегии реализации американских интересов в глобальном мире оказывается источником рисков в развитии отдельных цивилизаций. Новые факторы современной всемирной истории создают возможность появления в философии проблемного поля, охватывающего различные концепции социальных рисков. Разные качественные состояния рискогенных ситуаций и рискогенных территорий концептуализируются в междисциплинарных понятиях – «факторы риска», «группы риска», «рискоемные территории»; в философских категориях – «системные риски», «рискогенное общество», «общество риска». Причем научный статус этих категорий пока представляется весьма расплывчатым. Дисциплинарные понятия рисков выражают их объективные состояния. Риски вплетены в различные виды человеческой деятельности, в сферы управления социальными процессами, выступают факторами финансовой, инвестиционной политики. Они поддаются математическому анализу, управлению.

Иные задачи ставятся при философском подходе к рискам. Наметившаяся философская концептуализация рисков «выводит» их из конкретных практик и превращает в самостоятельный объект философского анализа. Методы неклассической и постнеклассической рациональности дают возможность применять феноменологический, ценностный, институциональный подходы в осмыслении рискогенной реальности. Причем, когда речь заходит о системных основаниях рисков и превращении их в особую организацию общественной жизни – в «общество риска», проблема не находит однозначных решений. Думается, что следует различать возможность появления и существования системных рисков как феноменов системного мира и возможность превращения рисков в особый тип общества – «общество риска». В самой действительности риски выступают состояниями человеческой деятельности, состояниями развития различных институтов или организаций, могут выступать в качестве объектов управления. При всем многообразии форм взаимодействия они не образуют особого общества в смысле создания организационных структур, «институтов риска» и дифференцированных рискогенных отношений. Можно обозначить несколько мировоззренческих горизонтов осмысления «общества риска» как образа, метафоры или концепта, имеющих место в неклассической рациональности.

Иррациональный образ «общества риска» как результат современного сюжетно-образного мышления выражает эсхатологическую модель социального мира, где посредством символов сконцентрированы представления о тотальном ущербе и неблагополучии, вызванными глобализацией, виртуализацией реальности, воздействием киберпространства. В духовной атмосфере постсовременного мира человек в иллюзорной форме все острее ощущает приближение тотальных рисков, которые мыслятся как источники угрозы социокультурным основам его человеческого бытия и сам мир становится миром хаоса, миром неизбежных рисков, что и нашло свое отражение в иррациональном образе общества риска.

Горизонт метафор. Во-первых, сконструированная в массовой культуре метафора общества риска интегрирует в образной форме рискогенные ситуации в отдельных сферах общественной жизни, часто излишне драматизируя разрушающую роль рисков для бытия человека. Метафора катастрофического общества риска тиражируется СМИ и с использованием художественных образов, компьютерных технологий устрашающе воздействует на сознание публики, вызывая коллективные чувства страха и безысходности. Растерянным обществом и напуганным человеком легче управлять, навязывая образы вселенской катастрофы, космических войн и неминуемой гибели человечества. Во-вторых, возвращаясь к позитивной роли образов риска, можно говорить о метафоре-предупреждении, когда образ общества риска отражает реальные опасности, с которыми уже сегодня сталкивается мировое сообщество, или ему придется столкнуться с ними в ближайшие десятилетия. Если угодно, это предугадывание негативных последствий компьютеризации, глобализации для человеческого существования, предупреждение от излишней идеализации информационного общества как общества гармонии и гуманизма.

Социологический горизонт. Ценностный фактор становления социологической концепции общества риска воплотился в духовном протесте населения развитых стран против новых технологий, таящих угрозу основам человеческой жизни. Широко распространившиеся в коммуникационном общении понятия «антропогенная катастрофа», «антропологическая пустыня», «технологическая опасность», «глобальный экологический кризис» очертили рискогенную реальность в качестве объекта социологического анализа¹. С начала 80-х годов XX века Мэри Дуглас, Аарон Вилдавски, Ульбрих Бек, Энтони Гидденс и другие социологи пытаются обосновать социальные факторы всеобщей опасности, причины тотального страха в обществе риска, которые приобретают глобальные масштабы. «Проблемы глобального уровня становятся частью повседневного локального опыта и «моральных жизненных миров». Они провоцируют серьезные конфликты во всем мире. Рассматривать эти глубочайшие изменения просто как миф означает положиться на искусственное и противоречащее истории понимание «глобализации»². В контексте этих идей общество риска превращается в глобальное общество риска. К этому направлению примыкают социологические исследования по «цивилизации риска». Основанием для цивилизационной концепции риска выступили широкомасштабные исследования В.С. Лисина, Д. Томлинсона, Д. Моргана, Ч. Перроу, Ю.С. Юсфина, С. Хантингтона³. В отечественной социологии проблемное поле цивилизационных рисков выражается в концепте «разорванной цивилизации».

На фоне значительных успехов в исследовании социологических феноменов «общества риска» представляется правомерной и перспективной философская концептуализация рискогенной реальности. Необходимым условием для такого анализа выступает разграничение познавательных возможностей метафоры и концепта.

Философский дискурс концептов. Общество риска – это не только метафора, воплощающая игры разума или содержащая реальный прогноз развития цивилизации в будущем. Проблема общества риска поддается разным видам концептуализации в социальном познании. Преодолевая повседневное или эсхатологическое понимание «общества риска», раскрывая системную природу рисков, философское сознание все чаще обращается к рискам культуры, отражающим наиболее полно особенности рискогенной деятельности индивидов в посткнижной культуре, «улавливающим» непредсказуемость последствий стихии рисков и альтернативы действий политических сил в постиндустриальном мире.

В философском дискурсе рационалистически истолкованные концепты позволяют отойти от постмодернистской деконструкции «общества риска» как метафоры для субъективного «Я», ассоциативно связывающего различные состояния риска с состояниями сознания, где внутренние переживания риска продуцируются на внешний мир. Не случайно Ж. Деррида считает, что традиционный разрыв между концептом и метафорой можно подвергнуть деконструкции, что создает пред-понимание происходящего¹. Думается, что, разграничив концепт и метафору, можно посредством концептов провести логико-дискурсивный анализ социальных рисков в предельно общих категориальных формах, выявляющих сущностные черты исследуемого объекта. В этой связи представляется обоснованным для целей философской концептуализации выдвижение концепта «рискогенного общества» как формы мышления, где удается выявить тенденции появления системных рисков, устойчивых рискогенных территорий, концептов институциональных и интеллектуальных рисков в условиях уже существующих и развивающихся обществ, отличающихся экономическим, социально-политическим и культурным порядками общественной жизни. Представляется, что приоритетная роль концепта «рискогенное общество» в противоположность концепту-метафоре «общество риска» в познании объективных ситуаций риска и рискоемных процессов заключается в способности первого из названных концептов отражать природу рисков как состояний конкретных обществ, при этом не претендуя на конструирование и проектирование особого, автономного общества риска. Исходные методологические установки концепта рискогенного общества формируются в ценностном сознании. Эти установки предполагают постижения смысла и структуры рискогенных процессов, связанных с человеком и его деятельностью.

Современная концептуализация в отличие от классического рационализма начинается с базового концепт-понятия, которое имеет ценностную структуру и как бы направляет логико-дискурсивный анализ в определенное теоретическое русло, выражает связь с определенным подходом. Для авторского проекта рискогенного общества таким концепт-понятием выдвинут системный риск. В отличие от социального или политического риска концепт системного риска интегрирует знания о других видах риска, выделяя в них системные признаки. В логико-гносеологическом плане этот концепт соотносит понятия техногенного риска, социально-политического риска, глобального риска, социокультурного риска. При этом предполагается, что все виды рисков содержат в себе ценностное начало современного социума, которое задает социокультурные измерения рисковым действиям различных субъектов исторических действий. В гносеологическом плане системные риски образуют теоретическое ядро исследования переходного общества, где структурные перемены проявляются в результате взаимодействия институциональных и индивидуально выраженных процессов, утративших под воздействием глобализации качественную определенность традиционных и техногенных обществ. Дефиниция «системный риск» как инструментарий социального исследования отличается следующими признаками:

 содержит рационально обоснованные правила и принципы исследования альтернативных вариантов развития многоуровневых социальных объектов, отличающихся высоким уровнем неопределенности временных и пространственных континуумов;

 выражает концептуальную направленность теоретической модели системного социального риска, которая может определяться представлениями о системном и жизненном мирах, в результате чего рационалистические установки познающего субъекта в исследовании рисков дополняются его ценностными ориентациями, имеющими вполне определенный социокультурный контекст.

Базовая дефиниция и разработанные категориальные структуры системного риска могут найти применение при анализе социальных ситуаций, отличающихся состояниями неопределенности, вызванными действием макросоциальных факторов глобализации и информатизации в различных регионах посттрадиционных и постиндустриальных обществ. В антропологическом плане концепт системного риска ориентирован на человека, причем объединяющим началом могут выступать не только ценностные установки, но и социально-психологические константы – коллективного страха перед неизвестным, чувства массовой неуверенности и недоверия, вызванные естественным стремлением к самосохранению.

В историческом плане системные риски обусловлены состоянием техники, экономики, сложившегося политического устройства и уровнем развития культуры. Все цивилизации, предшествующие современному цивилизационному устройству, содержали свои внутренние и внешние источники рисков, отраженные в обыденном и теоретическом сознании. Чаще всего риски и условия их проявления представали в мифологической, иррациональной форме как реакция повседневного сознания на локальные или глобальные катаклизмы в развитии цивилизаций.

Отличительные особенности системных рисков в России заключаются в том, что у нас эти риски формируются под воздействием, прежде всего, институциональных процессов. Быстрое, безоглядное разрушение институтов власти и государственной собственности в начале 1990-х годов, формирование без должной правовой подготовки новых социальных и политических институтов сопровождалось быстрым перемещением национального капитала и утечкой мозгов на Запад, приводило к рискогенным ситуациям в сфере занятости, деформации наукоемкого производства, резко усиливалась нисходящая социальная мобильность.

Высокоиндустриальные страны Западной Европы и США входят в совершенно иное рискогенное общество. Здесь источником системных рисков становится, прежде всего, культура. Весьма показательно, что еще в начале 80-х годов прошлого столетия американский социолог Д. Янкелович отметил значимость культурной реформации для американского общества для предотвращения системных рисков. «В то время, как прогнозы нашего будущего, основанные только на экономических и политических перспективах, внушают нам пессимизм, даже отчаяние, наши культурные перспективы, наши общие социальные ценности могут обозначить путь к более оптимистическому будущему»¹. Переход от книжной к посткнижной культуре в условиях тотальной компьютеризации вызывает напряженность в сфере образования, особенно высшего образования. Нарушается связь между образованием и занятостью. Разные по своей структуре общества риска на Востоке и Западе оказывают разное воздействие на поведение и мысли человека, создают разные формы рискогенного общества XXI века. Возникает парадоксальная ситуация: говоря об обществе и современном человеке, западные философы не понимают наших проблем, мы же не можем в полной мере постигнуть идеи человеческого риска в контексте неоинституциализма, постструктурализма, постмодернизма.

Системные риски постиндустриального общества обусловлены, прежде всего, происходящей модернизацией индустриального общества и замедленной реакцией культуры, науки, системы управления на вызовы новой эпохи. «На пороге XXI века на вызовы эпохи атомных, генетических и химических технологий пытаются отвечать (представители высокоорганизованной бюрократии. – В.У.) понятиями и рецепторами из времени раннего индустриального общества XIX и начала XX века»². По мнению У. Бека, отсутствие инновационных идей у творческих элит, консерватизм мышления в политической и правовой сферах приводят к воспроизводству современных рисков.

Выделенные характерные особенности системных рисков раскрываются в конкретных видах. В общем концептуальном ряду «выстраиваются» геополитические, экономические, политические, институциональные, интеллектуальные риски. Образуя структурные элементы модели рискогенного общества, эти концепты неизменно содержат состояния неопределенности, потенциальные возможности для новых рисков.

Весьма существенным источником философских знаний о природе системных социальных рисков и превращении их в элементы рискогенного общества являются философские концепции глобализации. Благодаря этим концепциям общие принципы системной организации жизни людей раскрываются в образе глобального мира. Авторы коллективного труда по теоретическим проблемам глобализации «Грани глобализации» отмечают, что «становление глобального ми-ра – это живое противоречие, где рядом и вместе присутствуют и уживаются и позитивно‑достижительные моменты, вписывающиеся в общую парадигму прогресса, и неожиданные, ранее не встречающиеся риски и вызовы»¹. Видимо, еще преждевременно говорить о системной природе глобального рискогенного мира, скорее всего речь может идти о появлении системных рисков в различных сферах жизнедеятельности и в различных регионах планетарного сообщества.

Доминирование в системных рисках одного из глобальных факторов приводит к возникновению их разных типов. Так, системная основа геополитических рисков обусловлена глобальным изменением геополитической ситуации в мире. Изменения, вызванные распадом социалистической системы, привели к появлению мирового геополитического пространства, где на смену военно-политического противостояния двух сверхдержав «США – СССР» пришла новая геополитическая ось: США – «антидемократические» режимы. Новая геополитическая карта мира нарушает баланс сил и устойчивость в мире, порождает геополитические риски локальных войн, которые развязываются под предлогом защиты так называемых национальных интересов США. Сложное переплетение институциональных и ценностных факторов в геополитических рисках сочетается с расширением сферы влияния одного силового центра. Формирование новых форм международного пространства обеспечивается, по мнению А.С. Панарина, ценой ослабления национального суверенитета и контроля на территории отдельных государств. Самым серьезным последствием этого процесса является выход элитарных групп «из сложившегося национального гражданского консенсуса»². Глобализация образует новые причинно-следственные связи, когда новая конфигурация и информационная насыщенность отдельных регионов мирового пространства создает на национальных территориях дезорганизацию гражданского порядка, приводит к ослаблению национальной безопасности. Геополитические риски могут порождать серию новых системных рисков в мировой экономике, политике, затрагивать нормы международного права. Все более устойчивая связь обнаруживается между геополитической стратегией центров силового влияния и мировой экономикой.

Многокачественность системных экономических рисков и появление альтернативных моделей управления ими обусловлены сочетанием целенаправленных действий социальных субъектов, с одной стороны, и непредвидимостью последствий рационально выстроенных стратегий управления, с другой. Возможность появления рисков в условиях глобальной экономики вытекает из особенностей взаимодействия транснациональных экономических потоков и институциональных структур, регулирующих эти потоки. «Глобальная экономика была создана не рынками,  утверждает М. Кастельс,  а взаимодействием между рынками, правительствами и международными финансовыми институтами»¹. Экономические риски в глобальной экономике возникают при пересечении интересов международных монополий, национальных правительств и международных финансовых организаций (Всемирной торговой организации, Международного валютного фонда, Всемирного банка).

В отличие от экономических рисков системные политические риски появляются в политических центрах, стремящихся к созданию мирового политического порядка посредством распространения влияния в мире западных моделей демократии. Установление глобального политического порядка предполагает установление совершенно новых форм государственного устройства, которые, по мнению датских политологов Х.-Х. Хольма и Г. Соренсена, могут быть названы «постсовременными государствами», где суверенитет, как важнейший принцип современной государственности, обеспечивающий защиту от внешней угрозы, утрачивает свою роль. Новая институциональная организация государства допускает вмешательство извне в свои внутренние дела, поскольку государство взамен получает возможность открытого влияния на внешнеполитическую среду, реализуемую в «супернациональной стратегии управления»². Такая модель государства носит декларативный характер и является попыткой обосновать равноправное положение национальных государств в новом политическом устройстве мирового порядка посредством утраты прав на суверенитет. В современном мире, подверженном политической глобализации, такая модель оказывается нереальной. Договорная система отказа от национального суверенитета может привести к цепочке международных политических рисков, среди которых особое значение приобретут риски нового мирового господства политических сил, обладающих военной и политической мощью.

Другой сценарий политической глобализации содержит модель «креативной корпорации», смысл которой заключается в разработке политической интеграции, направленной на развитие прав и свобод личности на основе совершенных гражданских форм институализации¹. Такая модель выстраивается под влиянием философских, социологических и политических исследований процессов глобализации, выраженных в международных общественных движениях «за мир без насилия», за экологически чистую среду обитания, за социальное равноправие. Общества гражданских инициатив, экологические и женские организации формируют институты ненасильственного разрешения политических противоречий и способствуют развитию демократических форм управления социально-политическими рисками. В выделенных сценариях геополитической, экономической и политической глобализации приоритетное место отводится международным формам институализации, которые могут изменить облик системного мира и сформировать стратегии управления системными социальными рисками.

Особое значение для становления модели рискогенного общества выполняют институциональные и интеллектуальные риски. Они воспроизводят вертикальную структуру нового общества, создают социальную объемность пространства. Если процесс институализации выражает непрерывную стандартизацию социальных действий и социальных практик на основе сложившихся в обществе образцов и базовых ценностей, то риски в институциональном пространстве постиндустриального общества распадаются в зависимости от субъектов на два вида. Первый  позитивно-функциональный, осуществляется с целью совершенствования институционального порядка общества преимущественно консервативно-либеральными средствами и направлен на стабилизацию системы техногенных, политических, социокультурных связей между индивидами. В его функцию входит реализация или преодоление интеллектуальных конфликтов, направленных на разрушение или радикальную перестройку сложившегося порядка. Второй – радикально-оппозиционный, интегрирует институциональные действия контрэлит, оппозиционных партий, радикалистских движений и направлен на разрушение институциональной матрицы и тех социокультурных, техногенных, экономических условий, которые поддерживают консервативный порядок. В зависимости от преобладания одного из видов институциональных рисков определяется функционирование цивилизации и ее региональных структур.

При всей подвижности взаимодействия консервативных и радикальных рисков доля последних в цивилизационном развитии подвержена объективным тенденциям сокращения. Это происходит потому, что главная функция институтов, образующих цивилизационный порядок, заключается в преодолении неопределенности во взаимодействии социальных субъектов. В интересах общества как социального целого осуществляется «установление (хотя необязательно эффективной) структуры взаимодействия между людьми»¹. Следствием этих процессов выступает появление новых форм цивилизационного пространства, где устанавливается равновесие между интеллектуальными и институциональными рисками, пространства, не имеющего аналогов в предшествующей цивилизационной истории в силу того, что его онтологические структуры, социальные дистанции детерминированы сетевыми информационными потоками, компьютерными технологиями, порождающими рискоемный образ жизни людей.

Интеллектуальные риски связаны с духовной природой человека, духовной жизнью социокультурных сообществ. Эти риски появляются под влиянием факторов, мешающих духовной свободе, творчеству, самоидентификации индивидов, оказавшихся в информационно насыщенной среде. Другие основания этих рисков заложены в системных культурных противоречиях. По справедливому утверждению А.Н. Чумакова, «острота современных противоречий обусловлена столкновением двух тенденций – процессом интеграции, в том числе и в области культуры, и стремлением национальных локальных культур отстоять свою самобытность и независимость»². Преобладание одной из тенденций приводит к расширению интеллектуальных рисков в пространстве культуры, оказавшейся под влиянием информационных технологий. Интеллектуальные риски, вызванные нарастающим потоком информации, могут проявляться в ментальности социальных субъектов или действовать на уровне рационального мышления, в форме осознанных целей по преодолению неопределенности, свойственной сложным социальным системам, сочетанием кодов культуры и текстовых структур, где человек должен принять правильное решение, сделать собственный выбор. Ментальные риски индивидов как формы проявления интеллектуальных рисков не всегда детерминированы информационным бумом. Они могут быть связаны с поиском наиболее оптимальных вариантов преодоления страха смерти, стремлением сохранить здоровье и достигнутые жизненные позиции.

Ментальные риски социальных групп проявляются в социальной среде, отличающейся напряженностью, агрессивностью, и довольно часто принимают скрытую, латентную форму. На переломных этапах цивилизационного развития ментальные риски выражаются в стихийных массовых действиях, направленных на институты и символы власти, утратившие поддержку, основанную на вере, эмоциональной преданности или культивированного институтами чувства страха. Импульсами ментальных рисков становятся социальные ощущения опасности, вызванные ухудшением условий жизнедеятельности или информационным насилием государства, властвующих элит, средств массовой коммуникации. Не достигая привычного результата в своих действиях, большие и малые социальные группы наталкиваются на ментальный «вакуум», который порожден тем, что привычные стандарты поведения, устоявшиеся традиции теряют свою конструктивность и порождают хаос мыслей и действий. Ментальные риски связаны с кризисом веры, разрушением до этого устойчивых социальных утопий, мифологем, идеологий. Выражая стихийные формы протеста к политическим, морально-правовым структурам отживающего порядка, радикально настроенные субъекты ментальных рисков инстинктивно или осознанно тянутся к новым центрам стабильности, декларирующим или реально гарантирующим новый цивилизационный порядок, преодоление коллективного страха, сомнений, недоверия и озлобленности. Ментальные риски находят отголоски в культуре своей эпохи, в философских, политических, правовых теориях, становятся стимулом для появления новых рационалистических моделей мира, рационально-осознанных образов справедливого общества. В результате давления ментальных рисков появляются рационально-рефлексируемые риски, связанные с устремлением творческих элит, отдельных мыслителей, общественных деятелей к преобразованию общественного устройства.

Рациональные риски выступают другой формой интеллектуальных рисков. Субъектами рациональных рисков в переломные эпохи выступают индивиды, способные осознанно и целенаправленно реализовать «рисковые» социальные роли. Возникает целая галерея образов, социальных портретов личностей, олицетворяющих общественную потребность в рациональных рисках. Духовную основу рискогенного общества подготавливают люди, готовые рисковать ради реализации новых горизонтов жизни с более совершенной экономической, политической, культурной организацией общественной жизни. Это революционеры и реформаторы, «бунтари духа»  радикалы и анархисты, возмутители общественного спокойствия, которые нужны обществу. Отличаясь социальными ролями, статусом, целями, они выполняют общую задачу – изменить или разрушить те устойчивые стандарты жизни и устоявшиеся традиции, которые перестали регулировать и управлять процессами, не укладывающимися в рамки установленного порядка.

Весьма широкая амплитуда действий и противодействий рискам, выраженным в символах и текстах культуры, во многом определяется институциональной структурой цивилизации и исторически сложившимися формами институализации социальных процессов. При относительной самостоятельности интеллектуальные риски оказываются в прямой или опосредованной зависимости от тех базовых стандартов, образцов и норм, которые определяют исторический облик многочисленных социальных институтов и организаций, воплощающих институциональные матрицы общества риска.

Предложенные концепты риска обозначают круг проблем, которые возникли в поле философских исследований постцивилизационного развития. Выделение философского поля системного риска и его «отрефлексированных феноменов» дает возможность обратить внимание на формирование нового рискоемного пространства техногенных и посттехногенных сообществ, где пока еще трудно различить сложную цепь причинно-следственных связей. В этом пространстве ментальные структуры и ценностные установки индивидов вступают в сложное взаимодействие с «информационной» институализацией, выражая симбиоз величайших достижений науки и страха человека за свою судьбу и жизнь в компьютерном мире. Эти острые антропосоциальные проблемы актуализируют вопросы о роли человека в современном рискогенном обществе.