Глава IV. Жизненное пространство рискогенного общества и амбивалентный человек

Процесс формирования рискогенного общества может рассматриваться с разных теоретических позиций, в том числе с позиций концепции жизненного пространства. Анализ конкретных форм российского жизненного пространства предполагает, наряду с осмыслением устойчивых пространственных связей и их духовных феноменов, исследование кризисных явлений и деформаций на российской территории, связанных с транзитивностью общественного строя, социальных институтов и человеческих практик. Следствием внедрения механизмов рыночного общества в России явилось нарастание социальной стратификации капиталистического типа и формирование весьма противоречивого по своим социальным и духовным качествам амбивалентного человека. Эти процессы изменили общественную жизнь и ее пространственные структуры.

Попытки установить идентификацию России с историческим прошлым, реальным настоящим и неопределенным будущим приводят к появлению целого семейства дефиниций. Одни из них, сформировавшиеся в среде сторонников «правых сил», подчеркивают возможности прозападного развития российского социума и явно преувеличивают достигнутый уровень демократизации, давая определения России как «состоявшегося гражданского общества», «страны с правовым государством», как общества «устойчивого цивилизационного развития»; другие дефиниции, представленные в интеллектуальной среде различных творческих элит, выражают транзитивную направленность российского пути и раскрываются в понятиях «кризисный социум», «растерянное общество», «общество глобального риска». Абсолютизируя определенную тенденцию развития при игнорировании других «нежелательных» для корпоративного сознания отдельных влиятельных экономических или политических сил, эти понятия скорее выступают в качестве метафор, отражающих вполне конкретные интересы элитарных групп.

Думается, что затянувшаяся дискуссия об исторической идентичности России в современном глобализирующемся мире будет продолжаться и вывести ее из поля политических интересов различных социальных и политических движений практически невозможно. В сложившейся ситуации необходимо сместить акценты и подойти к исторической идентичности России как проблеме, которая может и должна решаться наряду с другими мировоззренческими, философскими вопросами жизнедеятельности общества. В числе таких проблем все острее выделяются вопросы цивилизованного обустройства жизненного пространства страны, исследование рисков в структуре этого пространства и отношение к ним человека. Очерченное проблемное поле направлено на исследование пространственных форм российского общества.

1. Жизненное пространство России и сферы риска

На фоне неустойчивого развития российского общества все заметнее усилия философов, экономистов, социологов выявить приоритетные формы общественной жизни, открывающие путь к возрождению страны и созданию социальной среды, достойной русского человека. Сложность общественной жизни России обусловлена необычным для экономически развитых стран симбиозом общественных укладов Запада и Востока, наличием первоклассных образцов космической, военной техники и стагнацией национальной экономики, сохранением высокого интеллектуального потенциала науки, образования и слабыми экономическими возможностями использования этого потенциала.

Современное философское видение пространства российского социума отличается широкой вариативностью  от попыток рационалистического истолкования проблемы до герменевтических процедур вживания познающего субъекта в ментальные структуры гетерогенного культурного пространства. Основные этапы становления жизненного пространства можно смоделировать с помощью концепта «пространственная ось». Методологические функции этого концепта были рассмотрены в разделе, посвященном общетеоретическим проблемам городского пространства. С помощью этого философского концепта возможно выявить основные предпосылки появления нового городского пространства российской цивилизации, проследить объективные и субъективные доминанты преобразования городской среды, вызванные сменой государственного строя и отношений собственности.

Исторический подход к осевому пространству дает возможность выявить в истории российской цивилизации исторические типы городского пространства.

1. Осевое пространство городов российской империи последних десятилетий конца XIX века основано на преобладании центростремительных сил и тенденций, инициированных имперской властью в столичных и губернских городах. Выступая сосредоточением торгово-административных функций и полем действия городской бюрократии, осевое пространство города реализуется в институтах самодержавия и пронизано имперским мышлением, где крупные города предстают как опорные пункты центральной власти. В начале XX века происходят структурные сдвиги в городском пространстве, жизнь городов все больше оказывается под влиянием промышленного пространства (фабрично-заводской среды) и нарастания классовых противоречий между буржуазией и городским пролетариатом. Города становятся центрами революционного брожения, институциональные структуры самодержавной власти в ходе революций заменяются формами городского самоуправления, отличающимися радикализмом городских низов и революционной идеологией левых сил, идеологией большевизма.

2. Осевое пространство города в структуре жизненного пространства советского общества проходит несколько стадий развития. На ранних этапах советского строительства пространство города структурируется под влиянием государства нового типа. На пролетарской основе восстанавливается действие центростремительных сил в крупных городах. Центральная власть с помощью местных органов власти добивается в регионах идеологической и политической поддержки со стороны промышленного пролетариата и городской бедноты. В 1930-е годы «ось» советской урбанизации связана с социалистической индустриализацией. Эпицентрами индустриального пространства становились большие города и крупные производственные комплексы-гиганты индустрии, образовывавшие образцовое экономическое пространство массового пролетария. Непрерывное оживление экономического пространства, обретение социального смысла жизни массового человека в пространстве заводов, фабрик, ударных строек достигалось организацией массовых форм соцсоревнования, движениями новаторов и передовиков производства. Центростремительные тенденции в политическом пространстве городов распространяются на городское хозяйство, социальную сферу, городскую культуру. Причем перестройка пространства проходит под идеологическим воздействием государства диктатуры пролетариата.

Традиционно значительная роль в жизненном пространстве русского человека ценностных установок, интересов, идеалов используется для создания образа горожанина-рабочего, смысл жизни которого воплощается в интенсивном труде, в безвозмездной передаче жизненной энергии, здоровья, профессиональных знаний народу, государству, партии. Окружающая человека повседневная среда была пронизана этатистской идеологией, идеологизацией жизненных планов. Стандарты и образы поведения социалистического типа составляли символическую структуру экономического строя и всего общественного порядка. Огромные материальные ценности и богатства, пульсирующие в пространственных структурах экономики, все больше отчуждались от реального человека труда. Общественная собственность имела своего хозяина  государство и персонифицировалась в партийно-хозяйственной номенклатуре. Уникальное по своему происхождению пространство власти-собственности порождало карьерно-административное пространство, которое, в свою очередь, деформировало жизненное пространство человека, создавало внутреннюю противоречивость и двойственность его общественной жизни. Пространство-собственность формировало амбивалентного человека. «Эта двойственность влияния предопределяла своеобразную раздвоенность социально-экономического развития российского человека, для которого, с одной стороны, как зависимо подчиненного субъекта экономика чужда и безразлична, и для которого, с другой стороны, самоутвердиться экономически легче всего в карьерно-администра-тивном пространстве»¹. Следует уточнить, что «легкость» экономического самоутверждения все же была внешним проявлением довольно жесткого отбора тех, кто допускался в это институциональное пространство, существующее не по законам экономики, а по правилам партийной этики и постоянной демонстрации своей приверженности управленческому слою.

Партийные элиты образовывали особый жизненный мир, пространственные структуры, которые формировались под влиянием многоступенчатой пирамиды власти. По своей форме жизненное пространство городов России на территории СССР было социалистическим, а по материальным основаниям соответствовало техногенной цивилизации 5080-х годов XX века. Непомерно разросшееся инс-титуциональное пространство и административно-управленческие структуры политического пространства, возвышаясь над жизненным миром человека, превращали его жизненные силы и человеческий потенциал в средство реализации государственных интересов. В послевоенные годы в условиях становления «развитого социализма» все острее обнаруживалась пропасть между социальным пространством необъятной страны и жизненным пространством людей, живущих двойными стандартами. В гетерогенном жизненном пространстве на одном полюсе формировался «массовый труженик», контролируемый формализованными обязательствами перед обществом, государством и находящийся под влиянием социалистической идеологии; на другом полюсе – «повседневный человек», живущий реальными ценностями обыденной жизни, ценностями семьи и близкого социального окружения, необходимыми для воспроизведения его жизненного прост-ранства.

Все заметнее в пространстве России сказывалось противостояние столичных городов и «провинциального» населения страны. Экстенсивное развитие экономического пространства и разрастание административно-управленческих структур, возвышающихся над жизненным миром человека, наиболее полно реализуется в советских столичных городах. Пространство и образ жизни жителей столичных городов становятся эталоном всего советского пространства. Заметно выделяются в городской архитектуре своими масштабами правительственные и партийные здания, площади, образующие структурированное в советском духе публичное пространство. Заводы-гиганты, концентрирующие трудовые ресурсы и передовые технологии, становятся эпицентрами ресурсного пространства крупного города. В институционально развитом общественном пространстве, воплощающем идеологию гигантомании, усиливается духовное отчуждение человека.

В амбивалентном пространстве социума не могла развиваться единая система ценностей и неизбежно нарастал кризис общественного доверия к правящим элитам и общественному строю. «Разрушение элиты и поддерживающих ее механизмов общественного доверия, страха, социальной мифологии оказалось столь важным и роковым, потому что с момента своего формирования советская система, в том числе и «система» советского человека, строилась на двусмысленной, лукавой основе»¹.

С изменением природы общественного строя и переходом к принципам рыночного общества происходят структурные сдвиги в социальном пространстве российского социума и жизненном пространстве людей, живущих на его территории.

3. Осевое пространство постсоветского города формируется под влиянием новых факторов. Резкая смена политического строя в начале 1990-х годов и последовавшая полоса рыночных реформ приводят к тому, что структурные элементы пространства крупного города оказались неподготовленными к изменившимся общественным условиям. Экономические реформы, инициированные «сверху» и проводившиеся на основе рыночных технологий Запада, изначально не учитывали сложившийся городской образ жизни, социальные основы городского пространства. Поэтому попытки форсированного создания постсоветского пространства в крупных городах привели к противоположному результату: эколого-экономическое пространство, ранее детерминированное директивно-плановой системой управления, в условиях рыночных отношений и разрушения государственного сектора вошло в стадию стагнации, появились городские территории экологического и экономического риска.

Урбанизированные территории традиционно выступают источниками экологических рисков. В предельно широком смысле слова экологический риск выражает возможность деградации окружающей среды или перехода ее в неустойчивое состояние в результате хозяйственной деятельности или чрезвычайных ситуаций природного или техногенного характера². Урбоэкологический риск выражает кризисное состояние городских экосистем, опасное для образа жизни городского населения. Нарастание экологического риска в городских поседениях предстает общечеловеческой проблемой и грозит антропологической катастрофой. Состояние экологического риска в развитии города выступает своеобразной точкой пересечения экологического и антропологического кризиса, становится симптомом надвигающейся экологической опасности.

При всем многообразии форм проявления экологического риска существуют предельно общие состояния этого экологического процесса: «становление → сложившиеся зоны экологического риска → перерастание экологического риска в экологическую катастрофу» или преодоление экологического риска и переход в состояние экологического равновесия. На современном этапе особенно актуален генетический анализ первых двух состояний экологического процесса.

Системно-генетический анализ становления экологического риска основан на выявлении системы факторов, обусловивших возникновение критических состояний в функционировании экосистем большого города:

 технологические факторы образуются вследствие создания многоотраслевого промышленного производства. Возникновение зон экологического риска связано с производственными комплексами замкнутого цикла, устаревшим оборудованием и несовершенной технологией очистных сооружений;

 экономические факторы образуются в результате негативных последствий, обусловленных стихией рыночных отношений или просчетов в экономической политике. «Обвальная» приватизация государственного имущества сопровождается значительным сокращением средств на создание экологически чистого производства и рационального природопользования. Экологические и рекреативные программы оздоровления больших городов повсеместно «свертывались» из-за нерентабельности. Сокращение финансовых затрат на экологическую безопасность городов непрерывно повышает степень экологического риска¹;

 политические факторы выделяются в результате проведения консервативной экологической политики, построенной на принципе «обнаружить и устранить». Политика городских властей, основанная на запретительных мерах и аварийных мероприятиях по устранению локальных экологических кризисов, в принципе не решает проблемы экологической безопасности городского населения. Без надежных политических и правовых механизмов осуществления экологической политики и при медленном внедрении льготного налогообложения экологически чистого производства институты политической власти не в состоянии реализовать концепцию предупредительного прогноза в управлении экологической ситуацией большого города;

 фактор сознания. Многие тенденции нарастания экологической опасности могут быть блокированы сознательными, целенаправленными действиями городского населения и активизацией неформальных экологических организаций. И наоборот, пассивное экологическое сознание, невысокий уровень экологической культуры горожан создают благоприятные условия для узкоадминистративного подхода к экологическим проблемам. Консерватизм сознания, стихийность экологических интересов и настроений городских жителей способствуют нарастанию кризисных экологических ситуаций и расширению зон экологического риска в густонаселенных районах больших городов.

Исследование взаимодействия градостроительных структур с окружающей природной средой, проектирование компактных городских застроек с учетом этого взаимодействия проводятся сравнительно молодыми научными дисциплинами  урбоэкологией, социологией города. Научный подход к планированию городского пространства довольно часто вытесняется практическими интересами различных субъектов хозяйственной деятельности. Концентрация производственных комплексов, громоздких инженерных сооружений и жилых многоэтажных массивов с транспортными и энергетическими инфраструктурами до предела уплотняет жизненное пространство и приводит к возрастающей заболеваемости населения. Социально разряженное пространство природных зон и периферийных районов, заполненное индивидуальной малоэтажной застройкой в сочетании с природными ареалами, создает более благоприятную для жизни человека среду, снижающую степень экологического риска.

Исходные критические состояния экологии города можно выразить через понятия зоны «постоянного» и «временного риска». Зона постоянного экологического риска возникает при довольно устойчивом взаимодействии техногенных, экономических, социальных факторов, приводящих к непрерывному ухудшению экологической ситуации при сложившейся пространственно-временной структуре урбанизированной среды и городского образа жизни. Зона временного экологического риска отличается стихийным, порой непредсказуемым сочетанием природных, техногенных и иных общественных факторов, образующих экстремальные условия для экологии города. Локальное пространство и быстротечность протекания кризисных явлений крайне опасны для здоровья человека и функционирования городских биоценозов.

Связующим звеном для комплексных экосоциальных и гуманитарных исследований динамики протекания экологического риска является структура населения большого города, включающая демографические, профессиональные, социально-экономические, социокультурные аспекты. До предела спрессовывая материальные и человеческие ресурсы, крупные города отличаются высоким уровнем дифференциации и интеграции профессиональной деятельности населения, включающей производственную, управленческую, социально-быто-вую, информационную, научную и другие виды деятельности. Объединяясь по профессиональному признаку, группы городского населения формируют различные экологические потребности и способы их удовлетворения. Помимо различных экологических потребностей, связанных с деятельностью профессиональных различных групп, город в целом выступает носителем интегративных экологических потребностей, направленных на сохранение городских экосистем и поддержание экологического равновесия в урбанизированной среде, без которого невозможно функционирование и развитие городского на-селения.

Социальные основания экологического риска обретают новые свойства при рассмотрении социальной стратификации городов. Выступая универсальным механизмом любого рыночного общества, социальная стратификация городского населения основана на разграничении доходов и статусов различных категорий горожан. Рыночные отношения «размывают» до этого устойчивую социальную структуру городского населения. Усиливающийся отток рабочей силы из сферы производства в сферу обслуживания сопровождается быстрым ростом социального слоя предпринимателей, которые отличаются высоким уровнем доходов, чаще всего определяемых не высокими результатами труда, а привилегированным положением в системе отношений распределения, обмена и потребления. Благополучие нового социального слоя резко контрастирует с жизненным уровнем основных социальных групп, обеспечивающих нормальное функционирование и жизнеспособность города как социального целого. Снижение уровня жизни большей части населения городов, включая ухудшение материального благосостояния, социального обеспечения, нарастание трудностей с жильем, сопровождаемых вторичными признаками: неполадками и конфликтами в семье, повышенной нервозностью в общении, неуверенностью в будущем приводят к утрате социального иммунитета, к ситуациям риска.

В процессе стратификации создаются пространственные структуры социальных слоев, которые образуют исходные социальные единицы нового городского пространства. Пространственная разобщенность этих социальных единиц обретает общие основания – различия коренных социальных интересов и потребностей становятся латентными защитными поясами городских «верхов». Иная ситуация складывается в жизненном пространстве «низов». Высокая плотность малообеспеченных слоев городского населения, сосредоточение малых территориальных групп в замкнутом пространстве перенаселенного микрорайона меняют стиль жизни, создают почву для социальных рисков. Чрезмерная теснота, ограниченное передвижение в жилом пространстве, отсутствие возможностей для уединения и обособления приводят к стрессовым ситуациям. До предела уплотненное бытовое пространство усиливает раздражительность, усталость, замкнутость, приводит индивида к отказу от взаимной поддержки в группе. Происходит эффект выталкивания из обжитого пространства во внешнюю среду, в пространство улицы, где ощущаются непрерывный шум, загазованность. Для молодого поколения пребывание в постоянных стрессовых ситуациях способствует росту преступлений. Социальный риск дополняется напряженной криминогенной обстановкой.

Социальные риски снижения качества жизни городских низов проявляются не только в стратифицированном пространстве, но и влияют на поведенческие практики горожанина. Оказываясь в экологически неблагоприятной среде, испытывая отрицательное воздействие шума, загрязненного воздуха, человек подвергается психосоциальным стрессам, оказывается в аномальных условиях жизни. Все это свидетельствует о том, что экологические и социальные риски в условиях уплотненной урботерритории взаимодополняются, создавая длительные рискогенные ситуации для жизненного пространства городского населения и, прежде всего, социальных низов, лишенных должной экологической безопасности и социальной защиты.

Ось социальной стратификации города выражает новые тенденции для формирования нового жизненного пространства всего российского общества. К основным признакам этого пространства можно отнести гетерогенность, новую стратификацию жизненных ресурсов, возникновение новых векторов развития. Гетерогенность обнаруживается в сложном переплетении пространственных структур перестроечного времени, элементов рыночной экономики, финансовых и банковских структур, часть которых регулируется различными международными фондами и влиятельными финансовыми кругами Запада. Разнородные элементы социального пространства, материализованные в различных экономических укладах, пронизывают жизненный мир россиян, разрушают устоявшиеся образы и стандарты человеческого общения, заставляют большие и малые группы вырабатывать новые стратегии выживания в новой экономической, социальной и культурной среде. Опыт последнего десятилетия свидетельствует, что люди, для которых «показания» реальной жизни облекаются в упрощенную и вместе с тем жизнестойкую систему ценностей, рожденную рыночными отношениями, быстрее адаптируются к новой среде. Результаты социологических исследований последнего десятилетия приводят социологов к выводу, что «оценки и поведение россиян определяются не столько групповыми экономическими интересами, сколько исповедуемыми ими ценностями»¹. В социально стратифицированном обществе все более четко вырисовываются основные социальные группы и их ценности. На одном полюсе социального пространства интегрированы обеспеченные слои общества. Заметным явлением становятся «новые русские» со своей средой обитания, жизненным пространством обогащения и непрерывными ярмарками тщеславия. На другом полюсе социального пространства появляются «внутренние эмигранты», образовавшиеся под воздействием нисходящей социальной мобильности. Жизненное пространство «внутренних эмигрантов», оказавшихся в среде неимущих слоев общества, становится пространством стрессов, конфликтов, пространством бедности.

Стратификация жизненного пространства определяется жизненными ресурсами, которые образуют основу для дифференциации и интеграции пространственных структур российского социума как живого социального организма. В широком социальном плане жизненные ресурсы представляют собой сложную динамическую систему. Исходный уровень этой системы образуется на основе антропологических свойств человека. Каждый человек обладает собственным потенциалом  индивидуальной физической конституцией, здоровьем, памятью, умственными способностями, оказывающими влияние на его пространство жизни. Общественные ресурсы необходимы для социальных институтов и выполнения установленных обществом функций. Политические ресурсы федеральных и местных органов власти различаются между собой. Ресурсы банковской системы определяют возможности действия рыночных механизмов. Человеческие ресурсы необходимы для функционирования экономических структур, рынка труда и рынка профессий. В содержание жизненных ресурсов России входят природные ресурсы, технический и экономический потенциал, трудовые (человеческие) ресурсы, политические резервы государства, достижения национальной культуры и отечественной науки.

В отличие от дисциплинарных (экономических, социологических, политических) подходов к исследованию общества и человека философская антропология учитывает латентные состояния человека, обладающего социальными, интеллектуальными ресурсами. Раскрытию внутреннего потенциала российскому человеку, сложившемуся как личность в условиях социализма, мешает ощущение угрозы, идущей от институтов власти, сохранение чувства недоверия, основанного на жизненном опыте. Образы власти, контролирующей поступки и мысли, сопровождают человека в его помыслах и делах, мешая развитию его творческого потенциала. В этой связи ментальность отчужденного человека должна учитываться при осмыслении роли человеческих ресурсов в общей структуре жизненного пространства общества.

В непрерывном синтезе материальных ресурсов с социальной деятельностью больших и малых социальных групп образуются реальные границы и структура жизненного пространства. Концентрация ресурсов в различных секторах экономики, в городах, во властных структурах не только создает горизонтальное расслоение жизненного пространства, но и влияет на социальную дифференциацию в обществе. Понятие «стратификация», по мнению М.А. Мечникова и В.В. Парфеновой, удачно передает содержание социальной дифференциации, когда социальные группы выстраиваются в социальном пространстве в иерархически организованный вертикально последовательный ряд по какому-либо измерению неравенства¹. Жизненные ресурсы неотделимы от стратификации  в одном отношении они порождают все новые формы неравенства между людьми в условиях рыночной экономики, в другом  сами регулируются процессами социальной дифференциации, в третьем, вовлекаясь в отношения обмена, воспроизводят социальную стратификацию в российском обществе.

В современном российском обществе все более четко обнаруживаются две альтернативные тенденции развития жизненного пространства: стратегия догоняющей модернизации и стратегия национального возрождения. Сложившиеся в 90-е годы XX столетия технологические, экономические и социальные доминанты жизненного пространства России приводят к преобладанию первой стратегии, связанной с заимствованием западного пути постиндустриального развития и европейских стандартов демократии, к нарастанию двойственности жизненного пространства, снижению качества жизни массового человека, распространению зон риска на жизнедеятельность разных категорий городского населения. Преобладание в жизненном пространстве ценностных ориентаций, направленных на выживание, тормозит распространение инновационного стиля поведения и мышления у большей части населения. Больной дух нации способствует активизации политических сил, готовых использовать массовое обнищание и массовое недовольство в интересах определенных финансовых кругов или националистически настроенных политических партий.

Создание стратегий стабилизации жизненного пространства предполагает разработку ресурсной модели развития российской цивилизации, основанной на качественно новом подходе к жизненным ресурсам страны (природным богатствам, человеческим ресурсам, экономическому потенциалу, интеллектуальному потенциалу науки, социальной памяти культуры). Эти ресурсы позволяют сделать первые шаги по реализации национальных проектов развития экономики, социальной среды, науки, образования. Жизненные ресурсы, образуя основу жизненного пространства России, могут быть реализованы в единстве экологических, экономических, социокультурных технологий и инновационных управленческих программ. Ключевое значение остается за человеческими ресурсами, новыми факторами их реализации в условиях рыночных отношений и развития консенсусной демократии.

Обозначенные тенденции очерчивают лишь общие контуры развития страны, реализация одного из путей во многом связана с формированием в российском обществе стабильного, демократически ориентированного пространства власти. Объективные основания пространства власти формируются в экономических и социальных структурах российского общества. Неустойчивость российской экономики и внутренняя напряженность социальной структуры общества, отличающейся нарастающим размежеванием «верхних» и «нижних» страт, порождает неоднородное экономическое и социально-политическое пространство, образует транзитивный общественный порядок и транзитивное пространство, влияющие на политическое пространство и его структурные элементы. Внутренняя напряженность пространства власти определяется ее субъектами. На одном полюсе пространства концентрируются правящие элиты и политические группы, транслирующие эти решения в политической среде, на другом  массы населения как объекты политического управления.

Институциональные структуры, регулирующие жизнедеятельность пространства власти, связаны с подвижными показателями общественного мнения. Приведем социологические данные по итогам последних лет XX века. По результатам социологического опроса, проведенного в пяти крупнейших регионах страны, парламенту доверяли лишь 17,9% опрошенных, государственным учреждениям 39,1%, системе правосудия 34,8% респондентов¹. В свою очередь, опросы, проведенные среди представителей властных структур, показывают нежелание политиков, чиновников во власти прислушиваться к мнению электората. Латентное противостояние сторон в пространстве власти с наибольшей наглядностью проявляется в условиях реформирования политической системы. Образы и проекты политических реформ по-разному преломляются в сознании политиков-реформаторов, правящих элит и гражданского населения. В духовном пространстве правящих элит инициируются проекты реформ «сверху», выражающие запаздывающую модернизацию сложившихся институциональных структур. Стратегии такой модернизации опираются на весьма ограниченный круг политических технологий и предполагают довольно жесткую детерминацию реформационного процесса со стороны политического центра. «Экономическое и культурное насилие как почти обязательная черта запаздывающих модернизаций, в том числе российских реформ,  отмечает Н.Ф. Наумова,  следствие исторической паники элиты, страха перед отставанием, неверия в народ и самостоятельный путь собственной страны, неспособности найти, понять, почувствовать этот путь. Отсюда суета и агрессия власти»¹.

Негативные ценностные ориентации создают внутреннюю напряженность духовного пространства элит, влияют на политическое мышление и принимаемые управленческие решения. Непрекращающаяся институциональная перестройка свидетельствует о затянувшемся противостоянии правящих элит, противоречиях властных и экономических элит. Продолжающаяся институциональная перестройка-борьба отвлекает субъектов федеральной власти от реальных проблем управления политическими процессами, ведет к дальнейшему ослаблению центростремительных сил в пространстве России.

Самое общее эмпирическое описание пространства власти в России необходимо дополнить теоретическим анализом объективных факторов функционирования данного вида пространства. В этой связи представляет научный интерес концепция многомерного социального пространства в условиях рыночного общества П. Бурдье. Предельно общую структуру социального пространства социолог связывает с «различными видами власти или капиталов, которые имеют хождение в различных полях»². Представляются позитивными три положения его теории социального пространства, применимые к пространству власти России. Во-первых, понимая под капиталом весьма широкий круг объектов  от продуктов труда до социальных и интеллектуальных ресурсов, ставших объектами собственности, социолог стремится выяснить экономические доминанты политического пространства современного социума. Во-вторых, материальные, социальные и интеллектуальные ресурсы образуют политический капитал властных элит, необходимый для принятия решений и переструктурирования пространства власти. В-третьих, властное пространство  не статичное образование, а динамичное поле сил, «совокупность объективных отношений сил, которые навязываются входящим в это поле и которые несводимы к намерениям индивидуальных агентов»¹.

В таком контексте появляются новые аспекты исследования подвижного сочетания центростремительных и центробежных сил в пространстве российских властных отношений. Привлекая категорию политической силы для анализа динамики пространства власти в России и ее геополитического пространства, следует внести ряд уточнений. Каждая из исследуемых политических сил отличается институциональной структурой и набором политических технологий, наличием властных элит федерального или регионального уровня и электоратом, способным поддержать стратегические планы «своей» власти. Пространственные измерения и масштабы действия сил определяются политическими традициями территории («красный», «зеленый» пояса), расстановкой сторон, федеральным или региональным уровнями проводимой политики. Амплитуда действия политической силы в политическом пространстве весьма широка и не сводится лишь к действиям, направленным на давление или подчинение населения стратегическим курсам. Политические ресурсы центростремительных и центробежных сил могут по-разному способствовать увеличению политического капитала правящих элит и других субъектов власти. Ошибки «силовой политики» могут изменить политическую атмосферу и ценностные ориентации электората, привести к дефициту доверия к лидерам политических движений и к стагнации политического влияния в пространстве власти.

Обозначим два возможных направления действия центростремительных и центробежных сил в пространстве власти, которые определенным образом соотносятся с общими тенденциями развития российской цивилизации.

1. В российском обществе начала XXI века институты федеральной власти продолжают целенаправленно регулировать движение центростремительных сил через бюджетную политику, механизмы распределения финансовых средств в регионах. Влияние центра постепенно усиливается благодаря действиям Президента и его «команды», центристских сил в Федеральном правительстве, стремящихся установить консенсус с экономическими элитами и политическими силами в законодательных органах власти. Особой проблемой для функционирования пространства власти остается противоречие между законодательной, исполнительной и судебной ветвями власти. В свою очередь, преобладание рационально выстроенных «по кабинетным принципам» политических технологий в управленческой деятельности не захватывает широкого спектра жизненной сферы населения, усиливает, по данным социологов, политическую апатию населения. В результате нарастают риски появления общества денационализированного меньшинства, дистанцирующегося от своего народа¹.

2. Усиление центробежных тенденций в политических структурах и в сознании электората регионов происходит на фоне порой негативных оценок действий федеральных органов власти. В транзитивном политическом пространстве провинции растет влияние местных политических и экономических элит, которые стремятся достичь экономических выгод и повышения популярности путем реализации региональных программ социальной защиты малоимущих слоев, повышения эффективности региональных рынков труда. Социологические опросы в репрезентативных регионах Поволжья, Урала, Сибири показывают, что заметно возросшее доверие электората к региональным органам власти не получает полной практической реализации в связи с нехваткой ярких политических лидеров и слабой интеграцией региональных политических элит. Ценностные структуры консенсусной демократии и инновационная культура политического самоуправления в региональном пространстве власти пребывают в статичном состоянии и не оказывают заметного влияния на конфигурацию транзитивного политического пространства.

Еще одним фактором, снижающим цивилизационные возможности развития политического пространства регионов, выступает слабый социально-правовой контроль за использованием политического капитала (социальных, интеллектуальных ресурсов) местных политических лидеров и их окружения. Экономические и социальные ресурсы порой используются отдельными субъектами региональной власти для подпитки корпоративных и личных интересов, дискредитируя идею возрождения территорий. Участившиеся факты коррупции в верхних эшелонах региональной власти являются еще одним аргументом необходимости сбалансированного взаимодействия центростремительных и центробежных сил в политическом пространстве страны.

Институциональные структуры федеральной власти продолжают оказывать давление на региональное пространство власти, и принимаемые политические решения не совпадают с потребностями и ценностными ориентациями электората. Тонкий и часто прерывающийся горизонт жизненного пространства власти оказывается малоприметным в общей институциональной структуре политического пространства, что порождает неудовлетворенность граждан уровнем демократизации, расшатывает основы демократии, отчуждает институциональное пространство власти от реальных потребностей и жизненных интересов населения.

Фактором сдерживания влияния местных политических элит на политическую жизнь в регионах выступает изменившаяся расстановка сил в условиях глобализации. По оценке А.С. Панарина, главной характеристикой новой политической, экономической и интеллектуальной элиты, захватившей ключевые позиции в августе 1991 года, является то, что эта элита мыслит и действует не как национальная, а как глобальная, связавшая свои интересы и судьбу не с собственным народом, а с престижной международной средой. Сегодня эта ситуация проявляется в давлении на региональные элиты. «Вполне понятно, что кампания дискредитации элит, сохранивших национальную привязку и отстаивающих национальный суверенитет, как и кампания всяческого поощрения «глобализирующихся» элит, готовых торговать национальными интересами, вписывается в стратегию современного мирового гегемонизма»¹. Несомненно, определенные политические круги в правящих столичных элитах стремятся получить политические дивиденды, сотрудничая с «глобальными элитами», но эта геополитическая тенденция лишь частично затрагивает местные элиты и, прежде всего, регионы, которые являются пограничными с западным миром. Доминирование институционального пространства правящих элит центральной власти над жизненным пространством власти в регионах оказывается еще одним показателем незрелости гражданских отношений в транзитивном российском обществе.

Следует подчеркнуть и наличие другого взгляда на соотношение национального и глобального в современном мире. По мнению А.Н. Чумакова, следует учитывать два варианта развития: первый связан с сохранением существующей раздробленности, которая, вступая в противоречие с геоцивилизацией, будет порождать политическую нестабильность как на региональном, так и на глобальном уровне; второй, наиболее предпочтительный, по мнению автора, предполагает «приведение всех управленческих структур и общественных отношений в соответствие с требованиями глобальной цивилизации»¹. На первый взгляд может показаться, что точки зрения А.С. Панарина и А.Н. Чумакова – это столкновение взглядов «антиглобалиста» и «глобалиста». В действительности, как мне представляется, речь идет о разных уровнях анализа пространства России: первый направлен на выяснение философско-проектного горизонта политической жизни в стране, второй выражает социокультурную, цивилизационную перспективу вхождения России в мировое сооб-щество.

Возвращаясь к проблемам целостности общественной жизни России, следует обратить внимание на роль культуры и ее информационных центров в структурировании нового жизненного пространства. Сохраняя заданную в главе логику исследования, целесообразно обратить внимание на роль социальной памяти в общественной, политической и духовной жизни страны.

Глобальные преобразования последнего десятилетия изменяют наши представления о роли социальной памяти в современной России, формируют «постсоветское» отношение к прошлому. В новых исторических условиях складывается во многом уникальная ситуация, когда социальная память из относительно самостоятельной подсистемы культуры трансформируется в разнообразные информационные элементы гетерогенного культурного пространства транзитивного российского общества. Начиная с середины 80-х годов прошлого века, в ментальных структурах общества преобладают эмоциональное отношение к национальной истории, а социальной памяти часто отводится роль идеологического или «сервисного» института. Политизированные образы прошлого отражали и продолжают отражать борьбу различных политических и интеллектуальных движений, оказывают влияние на ментальные структуры элитарного и массового сознания. В духовном пространстве общества появляются различные образы прошлого, ассоциирующиеся с существованием «двух историй». Эту идею еще в конце 80-х годов прошлого века выразил А.Г. Бочаров. «Оказывается, кроме явной, видимой, существовала и «теневая» история. Одну составили те произведения, на основе которых была выстроена ныне существующая «История», другую – произведения, которые постепенно вынимались из «запасников» и оказывались без места в уже сложившейся экспозиции»¹. Реальная история не подчиняется правилу сослагательного наклонения, не может быть «двух историй», из различных потенциальных возможностей и альтернатив в историческом событии и историческом времени реализуется только одна, переходящая в действительность. Вполне естественно, что автор цитаты осознает различия осуществившейся истории и исторических образов, но его интересует вопрос о текстовых механизмах социальной памяти, которые могут изменяться под влиянием политического заказа. Структурируя письменные источники (включая литературные произведения) субъекты социопамяти не только воспроизводят информацию об исторических событиях и их участниках, но и отношения к прошлому, формирующиеся под влиянием национальных или корпоративных интересов, менталитета новой культурной эпохи.

Широкомасштабные дискуссии конца 80-х и начала 90-х годов прошлого века о феноменах «общественного беспамятства», о политической амнезии властвующих элит и идеологизации исторического сознания выявили только надводную часть огромного айсберга, название которому – социальная память. Отдельные коллективные механизмы наследования и воспроизведения прошлого в транзитивном обществе необходимо соотнести с изменением общественного строя. В более общем историческом плане связь социальной памяти с общественным строем впервые в истории духовной жизни России была обозначена в дискуссии поздних славянофилов и западников об исторических путях развития российского общества. Н.Я. Данилевский в ходе дискуссии, по образному выражению С.А. Левицкого, «вносит теорию относительности в историю путем отрицания универсальности культур вообще и уникальности западной культуры в частности»². В процессе обоснования уникальности культурно-исторических типов в истории и «четырехосновной» славяно-российской цивилизации Н.Я. Данилевский высказывает суждения, имеющие непосредственное отношение к выяснению цивилизационной основы российской социальной памяти.

Специфику каждого культурно-исторического типа (как синонима цивилизации) создает духовная основа, сложившаяся под влиянием внутренних и внешних условий общественной жизни народа. Н.Я. Данилевский связывает появление исторически нового духовного начала в национальном складе ума, национальном характере и воле народа, которые налагают на него печать «особого типа общечеловеческого развития». Возникают исторические феномены духа, стремящиеся отобразить ценность добра, истины и красоты для исторической судьбы русского народа. Связь духовной основы цивилизации с социальной памятью обретается в национальном языке. Посредством языка самобытные культурно-исторические типы развиваются в самобытные цивилизации¹. Весьма примечательно, что говоря об общечеловеческих тенденциях утверждения духовного начала цивилизации, мыслитель выделяет те стороны духовной жизни, которые наиболее присущи внутреннему духовному укладу русского народа, тем самым создается теоретическая основа для исследования духовного «каркаса» российской цивилизации и ее культурно-исторического типа памяти.

Методологические установки Н.Я. Данилевского в исследовании социальной памяти были реализованы его идейным соратником Н.Н. Страховым. В полемике с Вл. Соловьевым по поводу теоретического наследия Н.Я. Данилевского он выделяет общечеловеческие и национальные черты социальной памяти, называя ее «общей сокровищницей человечества». По мнению Н.Н. Страхова, память российского общества, обладая накопленным социальным опытом, обретает социокультурную значимость только во взаимодействии с национальными культурами. «Общая сокровищница не имеет живых носителей в точном смысле слова; она хранится в книгах и всякого рода памятниках, равно всем доступных и дорогих, но и равно всем чуждых, ни с кем прямо не связанных»². Разделяя идею Н.Я. Данилевского, что общечеловеческая цивилизация  это абстракция, которая обретает реальное содержание в конкретно-исторических типах общества, Н.Н. Страхов рассматривает память общества как бессубъектное образование, как проявление всеобъемлющего духовного начала в развитии человечества. Создавая общую сокровищницу, «человечество постоянно борется со своей ограниченностью и с разрушительной силой времени»¹. Общечеловеческие и национальные черты коллективной, шире – социальной памяти народа органически взаимосвязаны. Чем выше уровень развития культуры социального наследования, культурно-исторического мышления русской нации, тем более открытой оказывается российская цивилизация к межкультурному взаимодействию, к освоению опыта и достижений «общей сокровищницы человечества». Эта идея поздних славянофилов дает возможность выявить взаимодействие культурно-исторической памяти России с памятью человечества с позиций культуры нации, культуры социального мышления. Славянофилы, выделив цивилизационные начала памяти России, ее институциональные и социокультурные основания, связь с исторической потребностью в социальном наследовании знаний прошлых поколений, создали достаточно обобщенный теоретический образ национального типа памяти, который соответствовал их историософской концепции российской цивилизации.

По мере вступления в капиталистические отношения, усиления элементов индустриализации производства, формирования новой социальной структуры и появления новых технологий в социальной памяти России происходят структурные сдвиги. В начале ХХ века они во многом совпадают с культурными процессами в национальной памяти других индустриальных стран и включают:

 совершенствование механизмов социального наследования прошлого благодаря усилиям творческих элит (профессиональных субъектов социопамяти);

 распространение институтов народного образования сопровождается изменением структуры массового субъекта социальной памяти, переходом от вербальных форм функционирования народной культуры к культуре печатной книги;

 массовизацию текстовых механизмов социопамяти;

 усиление в структуре социальной памяти тенденции индивидуализации знаковых средств наследования прошлого благодаря тому, что печатный текст, воспринимаемый индивидуальным сознанием, способствует систематизации знаний об окружающей действительности (включая знания истории), связан с ценностными ориентациями.

В отличие от западных моделей социальной памяти, во многом остававшихся в начале века под влиянием творческих элит и стандартов исторического мышления, основанного на консервативном традиционализме, механизмы социального наследования прошлого в российском обществе все больше утрачивают общенациональную направленность. Усиливаются противоречия между памятью различных групп интеллигенции, стремящихся к утверждению абстрактных истин добра и справедливости, с одной стороны, и народной памятью, впитывающей самые различные образы прошлого от теологических образов православной церкви до сектантства, от глубокой веры в самодержавную Россию до анархизма и стремления к бунту с другой. Оценивая особенности исторического сознания интеллигенции, Н.А. Бердяев писал: «Русская история создала интеллигенцию с таким душевным складом, которому противен был объективизм и универсализм, при котором не могло быть настоящей любви к объективной, вселенской истине»¹. Под влиянием мечущегося исторического сознания русской интеллигенции, социокультурной памяти русского народа была присуща эмоциональная насыщенность, стихийность, отсутствие четких суждений и ценностных ориентаций. Дуализм социальной памяти как информационно-ценностной системы дополняется пространственной широтой ее институциональных структур на необъятных просторах российской империи.

Цивилизационный надлом, вызванный социалистической революцией, изменяет социальные функции и ценностные ориентации всей системы социального наследования прошлого. Русский культурно-исторический тип подвергается структурным сдвигам под действием культурной революции в советской России. С точки зрения теории социальной памяти культурная революция приводит к существенным преобразованиям в социальном составе субъектов социальной памяти, разрушает сложившуюся в российском обществе типологию знаково-информационной деятельности, изменяет институциональную направленность памяти.

Ценности социализма на определенный исторический отрезок времени (20–80-е годы ХХ в.) оказались устойчивым ориентиром для жизненного пространства социальной памяти. «Всенародность» как идеал социалистической культуры в этот период объединяет институциональные и информационные структуры социальной памяти. Вместе с тем, профессиональные субъекты социальной памяти  отечественные историки, философы, филологи как выразители профессионального взгляда на исторический процесс  испытывали давление этатизма, партийных стандартов, но у них в культурном пространстве памяти оставалось поле для лавирования, для свободы творчества, для реализации идеалов всенародности, основанных на идеализации общественного строя. Весьма примечательно, что формирование общего ценностно-смыслового ядра в национальной памяти советского общества происходило на фоне кризисных явлений в информационной культуре стран Запада. «Разрыв между культурой «универсальной», претендующей на всеобщую доступность,  отмечает А. Моль,  и культурой научной непрерывно рос, начиная с конца XVIII века… и достиг своего высшего уровня в период между 1920 и 1940 годами»¹.

Нарастающие симптомы кризиса «универсальной» культуры и элитарной культуры, построенной на принципах рационализма, обнаруживаются в культурном пространстве памяти социалистического типа в середине 7080-х годов и в какой-то мере подготавливают интеллектуальные предпосылки для горбачевской перестройки. Общество вступает в полосу длительного реформирования. На фоне начавшейся трансформации общественных структур изменяются технологии культурного общения, нарастают тенденции перехода социальной памяти от культуры книги к посткнижной культуре.

Воплощая в постсоветском пространстве потребности научно-технического и культурного развития, преодолевая противоречия технического и духовного миров, социальная память России начала XXI века оказывается необходимым фактором становления информационного общества, где происходит освоение социальных информационных ресурсов ушедших цивилизаций на основе электронных технологий и ценностей компьютерной культуры.

В постсоветском порядке общественной жизни коренные институциональные сдвиги сочетаются с сохранением коммуникаций, обязательных для системных оснований транзитивного социума. Знаково-информационная деятельность и информационные отношения между россиянами, возникающие как результат получения, сохранения и передачи информации, продолжают воспроизводиться на основе первичных функций организации общественной жизни. При выделении первичных функций, «связывающих» общество и различные элементы социальной памяти, можно привлечь классификацию Т. Парсонса. Социолог к числу первичных функций организованных систем относит функции воспроизведения образца, интеграции, целедостижения и адаптации¹. Связь новых элементов социопамяти с первичными функциями общества и его жизненным пространством с неизбежностью приведет к возникновению в России постиндустриального, посткнижного типа культурного пространства.

Исследование основных тенденций постсоветской интеграции социальной памяти предполагает формирование нового категориального аппарата, отличного от методологических программ изучения социальной памяти культуры печатной книги. Ключевой категорией, определяющей проблемное поле посткнижной структуры социальной памяти, является «жизненное пространство культуры». Разнородные элементы пространства культуры, материализованные в различных сферах общественной жизни, пронизывают жизненный мир россиян, разрушают устоявшиеся образы человеческого общения, заставляют большие и малые группы, оказавшиеся на грани обнищания, вырабатывать различные стратегии, выживания в новой экономической, социальной и культурной среде. В свою очередь, структуры жизненного пространства, связанные с пространством культуры, оказываются под влиянием транзитивных социокультурных коммуникаций. Преобладание в коммуникационном общении ценностных ориентаций, направленных на выживание, упрощает жизненный мир людей и их ценностное бытие, приводит к вытеснению из духовного общения установок, направленных на развитие познавательного отношения к истории. Осенний кризис 1998 года, нанесший урон экономике страны, резко изменивший социальные настроения в обществе, привел к убеждению массового человека, что «устоять и выжить в условиях глубочайшего кризиса ему помогают в основном смелость, изобретаемость, приспособляемость и терпеливость»².

Следует отметить, что негативные процессы в сегментах повседневного жизненного пространства и обыденного сознания российского социума не дают полного представления о состоянии социальной памяти. Усиливающийся процесс информатизации культурной жизни создает информационно-ценностные поля для активизации социальной памяти и ее основных элементов. По мере внедрения в образовательные, управленческие, институциональные структуры компьютерных технологий происходит увеличение объема информации в центрах пересечения информационных потоков, а такими центрами выступают крупные города, приоритетные виды социокультурной практики, творческие элиты, выдвинувшиеся в новую эпоху для решения новых задач. В этих условиях не только усиливается потребность в информации о прошлом, но и совершенствуются знаковые системы и их технические носители – обязательные компоненты социопамяти. Грамматический строй языка, стандарты письменной речи, печать, телевидение, электронные системы связей как средства хранения и передачи информации подвергаются совершенствованию прежде всего в информационных «полях» и социокультурных центрах жизненного пространства социума. Причем чем выше информационная насыщенность управленческой деятельности, тем острее потребность в более сложных технических средствах сохранения информационных потоков прошлого и настоящего. Появляющиеся информационные полюса мнемического пространства, отличаясь плотностью информационных потоков, приобретают новую структуру, становятся импульсами для информационного прогресса культуры.

В процессе трансформации пространства книжной культуры в посткнижное пространство социальная память как ценностная система приобретает новые черты и особенности. Институциональные и ценностные поля социопамяти интегрируются в сознании российского общества в новые ценностные ориентации, где радикалистские устремления «крайне правых» и «крайне левых» интеллектуальных сил 80–90-х годов прошлого века, направленные на пересмотр всей российской истории, перестают доминировать в духовном наследовании прошлого.

По мере расширения пространства посткнижной культуры в России социопамять обретает новую социокультурную полярность. На одном полюсе, связанном с информатизацией и компьютеризацией институционального и образовательного пространства памяти социума, усиливается влияние новых интеллектуальных элит, стремящихся в роли субъектов памяти обосновать привлекательность интеграции жизненного пространства социопамяти в ценностный мир Запада. На другом полюсе, представленном сознанием массового субъекта памяти общества, компьютерная стандартизация, тиражируемая СМИ и другими институтами посткнижной культуры, происходит на фоне нисходящей социальной мобильности и «гасится» спадом жизненного уровня населения. В условиях нарастающей инфляции массовый субъект живет артефактами повседневности, где здравый смысл и навязанные массовой культурой стандарты мышления притупляют историческое самосознание личности, а многие интеллектуальные ресурсы социальной памяти остаются невостребованными.

В условиях перехода к посткнижной культуре рискогенное состояние национальной социопамяти связано с глобальными процессами изменения культуры, ее «ре-традиционализацией». Эти новые тенденции в отношении к прошлому отмечает У. Бек. По его мнению, ре-традиционализация означает, что «сознание общего будущего занимает позиции, которые в национальном воображении и национальной парадигме, опиравшихся на прошлое, принадлежали традиции и памяти. Традиция космополитических обществ – это традиция будущего»¹. С одной стороны, признавая наличие такой тенденции, с появлением виртуальной культуры, культуры «ре-традиционализации», нельзя не увидеть возможности появления интеллектуальных рисков, вызванных вытеснением феноменов социальной памяти из сознания постиндустриального общества. С другой стороны, за этими опасениями скрывается излишнее преувеличение масштабов влияния виртуальной культуры на жизнь общества. Роль исторических традиций социальной памяти в культурном пространстве обусловлена необходимостью сохранения устойчивых форм культурной, шире – общественной жизни, созданных предшествующими поколениями. Поэтому память поколений, интегрированная в социальную память социума, будет оставаться необходимым условием духовной эволюции человека в постсовременном мире. Жизненное пространство социальной памяти, сложившееся на рубеже книжной и посткнижной культур, «выстроено» из артефактов экономической, политической и социокультурной жизни, содержит в себе реальные и пока еще слабо реализованные возможности для консолидации духовного богатства культуры книги и компьютерной культуры нового века.

В общей картине жизненного пространства российского социума различные рискогенные ситуации становятся все более заметными явлениями, влияющими на динамику общественных процессов, жизненный путь социальных сообществ и жизненный путь человека. В этой связи несомненный теоретический интерес представляет философская концептуализация рисков в пространстве общества и че-ловека.