4. Возможное использование квантовой теории в интересах психофизической проблемы

Значение всего этого для нашего предмета заключается в том, что здесь, в ключевой точке в ткани бытия, в сети нашего знания обнаруживается зияние, причем зияние, которое не может быть заполнено в принципе, поскольку оно определяет находящуюся внутри terra incognita – в достаточной степени для того, чтобы мы поняли, что здесь мы более не можем адресоваться к детерминистической физической теории.

Попытка поместить в этом "зиянии" решение психофизической проблемы, или проблемы "свободы и необходимости" (или же искать здесь asylum ignorantiae159* для нее) не нова@8. Тенденция к этому проявилась почти что на заре квантовой механики и главным образом сконцентрировалась (насколько мне известно) на двух аспектах теории: на принципе дополнительности и (или) на принципе неопределенности.

а) Дополнительность

Уже сам Нильс Бор, который, в философском своем настроении, был весьма склонен к тому, чтобы распространить формализм принадлежащего ему принципа дополнительности на области, лежащие вне сферы, в которой он появился, высказал однажды, в порядке предположения, возможность его приложения к психофизической проблеме@9, однако впоследствии никогда (насколько мне известно) к этому не возвращался. Однако широкое циркулирование "дополнительности", не без поощрения со стороны Бора, в качестве обобщенного логического инструмента для любого рода ситуаций "двойственного" характера за пределами ее вотчины (в том числе, как всем известно, и в социальных дисциплинах), заставляет рассмотреть его в качестве кандидата для разрешения первообразного случая "двойственного аспекта" в человеческом опыте, а именно психофизического. Я рассматриваю все эти попытки нештатного использования "дополнительности" как в высшей степени сомнительные и в лучшем случае метафорические; для случая психофизической проблемы я попытаюсь показать, что они вовсе не подходят к ситуации логически.

Скажем сначала несколько слов относительно изначального, квантово-механического смысла "дополнительности", как он был сформулирован Бором. Он касался возможности определения "состояния" системы в терминах двух исключающих друг друга концептуальных представлений. Можно сказать, что дополнительность, в смысле Бора, означает, что мы можем задать в отношении системы один из двух исключающих друг друга наборов вопросов, но не оба. Ответ на один вопрос будет описывать систему как частицу; ответ на другой будет описывать ее как волну. Однако две эти модели являются не просто открытыми для выбора эквивалентными одна другой альтернативами. Они выражают собой различные наблюдаемые факты. Например, компонента положения X₁ является дополнительной к компоненте импульса V₁, так что описание как частицы, соответствующее измерению X₁ дополнительно, но не заменяемо в отношении описания как волны, соответствующего измерению V₁. Знание одного из них препятствует полному определению другого, и чем больше я знаю об одном, тем меньше знаю о другом. И тем не менее для полного отчета о явлении необходимы они оба, дополняющие друг друга в выражении его истины, т. е. исчерпывающего знания того, что о нем возможно узнать. Как имеет обыкновение говорить физик, занимающийся квантовой механикой, объект "является" частицей, когда измеряется его положение, и он "является" волной, когда измеряется его кинетическая энергия. Таким образом, чем бы он ни был "сам по себе", лишь двойственный отчет о нем способен описать его с достаточной полнотой (или выразить в отношении него "истину"), не утверждая при этом двойственного характера вещей.

В связи с этим возникает искушение предположить, что нечто похожее может быть приложимым также и к двойному отчету о человеческом действии (и о сознательном поведении вообще), "внешнему" и "внутреннему", разрешая тем самым древнюю проблему необходимости и свободы. Именно, описания одной и той же последовательности событий в терминах материальной необходимости, с одной стороны, и в терминах умственной самопроизвольности – с другой, "дополнительны" в смысле боровского принципа: "или-или" относится здесь к представлению, а не к самому факту, и лишь оба представления вместе в своем различии выражают истину тождественного факта. Как и в случае описания частицы и волны, оба они являются в равной степени подлинными и, следует нам добавить, в равной степени символическими, если только мы не готовы по аналогии приложить также и к данной ситуации дерзкое идеалистическое предположение некоторых физиков, что при их измерениях объекта фактически изменяется он сам, т. е. перестает "быть" частицей и становится волной, и наоборот (впрочем, я сомневаюсь, что даже они решатся утверждать справедливость этого для соответствующих терминов умственно-телесной "дополнительности")@10. Во всяком случае, так или иначе лежащая в основе этого и выраженная таким сомнительным образом действительность предполагается единой и неделимой.

Подвергать это привлекательное предположение основательному обсуждению здесь не место. Оно могло было бы "заработать" в той же малой степени, что и любая другая разновидность "психофизического параллелизма", спинозистского или любого другого. Одно небольшое наблюдение, однако, может оказаться достаточным для того, чтобы показать, что в данном случае переход страдает логическим изъяном с самого начала, а именно он не сохраняет верности формализму изначальной концепции. Существенным моментом для "дополнительности" в ее квантово-механическом представлении, принадлежащем самому Бору, является то, что два описания четко отделены, каждое из них является полным само по себе и ни одно не покушается на другое: волновое описание не оказывается запятнанным терминами из сферы корпускулярных представлений и наоборот. Короче говоря, обе модели являются строго альтернативными друг к другу. Однако мы не можем начать описывать ничего "умственного", не обращаясь постоянно к "материальному", к миру объектов, с которыми имеют дело ум, ощущение, воля, действие. Иначе говоря, всякое рассуждение об уме должно говорить и о теле с материей. Говоря же о себе, мы не только можем, мы не только делаем так реально, но и должны охватывать сразу и свое умственное, и материальное бытие: как раз то одновременное принятие в расчет сразу обеих сторон, исключаемое квантовой теорией для своих дополнительных альтернатив. В конце концов, прежде всего именно в силу этой изначальной, совместной данности психофизическая проблема перед нами и вырастает. Изоляция двух этих моментов представляет здесь собой акт искусственного абстрагирования, между тем как их взаимозацепляющееся соприсутствие является первичной данностью. И даже абстрагировавшись, как мы заметили, изоляцию в полном смысле нам провести не удается, поскольку описание одной стороны наиболее сущностно относится и к другой. Сами их линии проходят не параллельно, но пересекаются@11. Уже об одну эту транзитивную соотнесенность, в силу которой одно описание вовлекает в себя элементы другого, мнимая аналогия с ситуацией в квантовой механике разлетается вдребезги@12.

Более непосредственное отношение к нашему рассуждению, чем это формальное наблюдение, имеет простое напоминание о том, что о чем, в сущности, идет речь в психофизической проблеме – это взаимодействие и, если говорить более конкретно (и, разумеется, так оно и есть в связи с интересом Бора к "свободе"), воздействие ума на материальные процессы. Это воздействие, если оно вообще происходит (что как раз и стоит здесь под вопросом), совсем даже не представляет собой неизменного попутчика, невинный довесок к физическим процессам, но есть особое явление, влияющее на их течение. Происходит ли это? Возможно ли? И как? Очевидна бессмысленность этого вопроса в случае дополнительных описаний волны и частицы: спрашивать, например, до какой степени и в каких случаях волновой аспект явлений накладывает отпечаток на их корпускулярный аспект. Однако как раз эти-то вопросы (с надлежащей заменой терминов) и оказываются наиболее осмысленными, которые могут быть заданы применительно к психофизической проблематике@13. Дополнительность, которой "интервенционизм" не характерен уже в силу одной лишь формальной ее природы, не допускает даже того, чтобы они были поставлены, если только имеется серьезное намерение ими задаться. В общем, я полагаю, никакая должная аналогия дополнительности, как ее понимал Нильс Бор, к нашей проблеме неприложима, и философам нужно оставить ее в той сфере, к которой она относится. Философский интерес попытки привлечения ее на свою сторону заключается в том, что общего имеется в ней со Спинозовым параллелизмом атрибутов, а именно предпосылкой невзаимовлияния, более изощренный вариант которой она, как кажется собой представляет. Однако она разделяет с прежней ту же роковую слабость всякого параллелизма: именно, присвоение телу главенствующего положения, несмотря на все уверения в противоположном. Ибо лишь внутренний детерминизм тела, т. е. детерминизм материальной природы как таковой, известен с силой своей предсказуемости, между тем как умственной – неизвестен. В силу логики самой теории, выделенная таким образом "твердая" сторона всегда окажется более сильным партнером в сосуществовании с недетерминированным, "мягким" сожителем, который сможет лишь подыгрывать ведущей партии первого. Материя будет господствовать, а уму приходится за ней следовать. Можно показать, что такова судьба любой формы психофизического параллелизма, вариантом которого является "дополнительность"@14. В них во всех кроется "эпифеноменализм". Так что, совершенно независимо от своих формальных недостатков, дополнительность, поскольку она материально предрешает кардинальный вопрос, лишает вопрос той его остроты, которая не должна нам давать покоя. Или же, и это более вероятно, она применяется нестрого, и в такой своей аморфности не имеет никакой ценности.

б) Неопределенность

Более многообещающим представляется принцип неопределенности. Идея поставить его на службу теоретическому делу "свободы", учитывая, что он некоторым образом направлен против "детерминизма", лежит на поверхности, и она заявила о себе очень рано, буквально на заре квантовой механики. Однако почти также давно против этого было выдвинуто два серьезных возражения. Во-первых, умственный процесс (мышление, принятие решений и пр.), если даже он и не определяется физической необходимостью, является всем, что угодно, только не неопределенным: его свобода идет нога в ногу с упорядоченностью высокой степени, так что теория такой свободы не может извлечь никакой пользы от какого бы то ни была принципа случайности.

Во-вторых, никакой вклад с этой стороны не мог дать о себе знать на плане макрособытий, где имеют место человеческие действия: здесь разброс вероятностей, справедливый на субатомном уровне, в котором господствует квантовая механика, оказывается превзойденным детерминизмом классической механики, – подобно тому, как в случае статистики больших чисел вероятности на микроуровне обращаются точными данными на макроуровне. Так что свобода не получает никакого ободрения от принципа неопределенности также и в этом отношении, говорить же о каком-либо еще не имеет смысла.

Первому из этих возражений, касающемуся противопоставления случайности и упорядоченности умственного как такового, можно противостоять, лишь выдвинув гипотезу о том, что ум обладает некоей силой, помогающей ему использовать неопределенность в своих целях, а именно отбирать "победителя" вдоль полосы вероятностей. Как можно было бы представить способ такого вмешательства или воздействия с его стороны на концептуальной модели – вот повод для того, чтобы попредаваться умозрению, а, возможно, и чтобы отчаяться. Однако, разумеется, такая попытка на свободных просторах за пределами верифицируемости не воспрещена никаким вето естествознания или рациональной мысли как таковой. Даже потерпев здесь поражение (как это вполне может быть предопределено), гипотеза как таковая не будет приходить в столкновение с данными и правилами данной материальной сферы и вполне может воспользоваться всеми вольностями, предоставляемыми terra incognita (подвергаясь, впрочем, и связанным с ней опасностям). К этому мы еще вернемся в завершение.

Второму возражению, а именно о статистическом затоплении субатомной неопределенности, можно было бы выставить более предметный контрдовод, продемонстрировав способ, каким единичное квантово-механическое событие может сделаться детерминантой для событий в макромаштабе наших опыта и деятельности. И вот, принцип спускового крючка предлагает нам именно такой способ, и с этого места я продолжаю изложение своих бесед с профессором Фридрихсом.