3. Ответ на обвинение в "антитехнологизме"

Нет сомнения в том, что одно возражение не заставит себя ждать. Не переоценили ли мы угрозу технологии, приглушив сверх всякой меры то, что она обещает? Слышался исключительно голос предупреждения и предостережения, но не вдохновляющей задачи. Эвристика страха, скажут нам, имеет свои плюсы, однако лишь при ее уравновешивании эвристикой надежды, освещавшей дорогу человечества до настоящего времени. Не должны ли мы, говоря об этике технологии и императивах в связи с нею, упоминать также, и, возможно в первую очередь, об императиве, стоящем на ее стороне? Короче говоря, может быть выдвинуто возражение относительно антитехнологического уклона, а затем, при небольшом распространении мысли – может быть, и обвинение в антисциентизме.

Я допускаю, что поставленные мной ударения носили односторонний характер, и этот момент я готов отстаивать, но отрицаю свое предубеждение против технологии, уж не говоря о предубеждении против науки. "Технологический императив" нигде не ставится под сомнение, поскольку он и в самом деле несомненен в своей антропологической первичности, являясь неотъемлемой частью человеческого состояния. Но в западном мире двадцатого столетия он и не нуждается в защитниках: его место заняла интоксикация. Как обстоят дела у нас, технологический импульс заботится о себе сам, причем не в меньшей степени при помощи нажима своих потребностей, чем соблазнов своих обещаний, краткосрочного вознаграждения за каждый сделанный шаг, и не в последнюю очередь – через механизм обратной связи, в которой он состоит с научным прогрессом. Бывают времена, когда этот импульс нуждается в моральном ободрении, когда должны брать верх надежда и дерзость, а не страх и опасение. Однако наше время не из тех. В условиях стремительного ускорения первостепенное значение приобретают опасности избыточности. Это требует постановки соответствующего этического ударения, которое, как мы надеемся, столь же преходяще, как и условия, которым оно должно противостоять. Однако имеется здесь и вневременное преимущество, отдаваемое в этике принципу "ты не должен" перед "ты должен". Предостережение от зла всегда, по причинам, о которых у нас уже шла речь, оказывалось более насущным и категорическим, чем положительное "ты должен", с его спорными концепциями о моральном совершенстве. Первой среди нравственных обязанностей выступает обязанность сохранения себя свободным от зла, причем тем больше, чем сильнее делаются искушения, к злу подталкивающие. Данная нами версия этого ударения является ответом специфическому, свойственному этой эпохе, быть может, преходящему периоду цивилизации и его особым, всеодолевающим искушениям. Воздавая, таким образом, должное настоящему положению дел, наша односторонность следует древнему нравственному совету Аристотеля, что, преследуя добродетель как "середину" между крайностями избытка и недостатка, нам следует в большей степени противодействовать тому своему изъяну, к которому более склонны, а потому с большей вероятностью можем в него впасть, и скорее давать перехлест в противоположном направлении, в сторону, менее споспешествуемую нашей склонностью или обстоятельствами165*. А это есть, во время одностороннего нажима и растущего риска, сторона умеренности и осмотрительности, сторона "береги!" и "сохраняй!"

Примечания

Глава первая

@1 "Обоснование метафизики нравственности", предисловие. {См. Кант И. Сочинения в шести томах. М., "Мысль", 1965, т. 4, ч. 1, с. 226.}

@2 Там же, I глава. {Там же, с. 240 – 241.}

@3 Там же. {Там же, с. 239 – 240.}

@4 Кроме самовоспитания и воспитания. Например, осуществление добродетели является в то же время и упражнением в ней, укрепляющим нравственные силы и делающим их применение привычкой; то же относится и к проступкам. Однако обитающее в нас пра-существо ежесекундно способно вырваться наружу: самый добродетельный человек может оказаться подхваченным неодолимым порывом страсти, закоренелый грешник способен стать на путь истинный. Возможно ли что-то подобное в кумулятивных изменениях условий существования, оставляемых за собой технологией?

@5 После потопа библейский Бог изменил свою позицию в данном вопросе на всецело утвердительную.

Глава вторая

@1 Сколько можно видеть, философия нравственности слишком мало это учитывает. В поисках понятия блага, образующего ее предмет, она склонна советоваться с нашими желаниями (исходя из сократовского предположения, что наиболее желаемое и есть наилучшее), между тем как лучшими проводниками здесь были бы все же наши страхи. "Эрос" Платона, appetitus {устремление, лат.} Августина, по самой свой природе устремленные к bonum, а в конечном итоге – к bonum как таковому, являются примерами такой апелляции к желаниям. В конце концов, так оно может и быть, если речь идет о вполне познанных, а сверх того еще и сознательных желаниях. Однако как мы узнаем о своих желаниях? Когда обращаем внимание на наличное уже желание? Ни в малой степени. Чего я желаю больше: вкусного обеда или здоровья моего ребенка? Я ни в коем случае не в состоянии это определить из ощущаемой здесь и теперь интенсивности желаний (из которых первое заявляет о себе ежедневно, а второе вовсе даже не обязано как-то проявляться) и их сравнения. Однако когда я оказываюсь вынужден страшиться за здоровье ребенка, потому что к тому внезапно являются реальные основания, тогда-то уж я знаю, что важней.

@2 Это есть не что иное, как вариант декартовского довода о злоумышленном или несовершенном творце нашего бытия (вместо которого, согласно самому Декарту, можно подставить слепую и не признающую ценностей природу) {См. Декарт Р. Сочинения в двух томах, М., 1994, т. 2, с. 18-20}. Конечно же, его прообраз – античный парадокс о критянине, объявляющем всех критян лжецами.

Глава третья

@1 Так что инженерный разум в состоянии проделывать оба пути: как от цели к средству, так и от средства к цели, и способен отвечать как на вопрос: "Как должна выглядеть вещь, чтобы она могла удовлетворять такой-то поставленной цели (например, забивать гвозди, измерять время)?", так и на обратный: "Какая цель может быть у вещи, выглядящей так-то?" Именно такой, чисто объективный, пока еще нейтральный "внешний вид" в другом классе отсутствует.

@2 Таким образом, на вопрос "Что такое молот?" можно ответить посредством картинки (как это и делается в букварях и словарях), но на вопрос "Что такое парламент?" так не ответишь. В случае парламента мы вообще не можем пояснять его название, не указывая его цели.

@3 Если в одном (правда, спорном с точки зрения подлинности) месте трактата "О душе" {II 4, 415b 18 – 19} Аристотель заходит настолько далеко, что говорит обо всем теле как об "инструменте души", то это с его стороны уже сомнительный перенос, плохо согласующийся также с его биологическим в других случаях употреблением идеи инструмента, в соответствии с которым части живого тела являются инструментами этого целого, т. е. именно одушевленного тела. Между прочим, описание отношений души и тела посредством образа пользователя инструментом, что делает связь между ними внешней, противоречит также и аристотелевскому понятию души как имманентной "энтелехии" тела.

@4 "On the Power or Impotence of Subjectivity", в Philosophical dimensions of the Neuro-Medical Sciences, ed. S. F. Spicker and H. T. Engelhardt, D. Reidel Publishing Co., Dordrecht-Holland/Boston-USA, 1976. С. 143-161. Немецкое издание, расширенное на квантово-механический аспект, готовится к печати.

@5 Разумеется, тем самым в область кажимости переносится и допущенная поначалу телеология в изготовлении машины: ее изготовители являются производящими машины машинами.

@6 Декарт поступил здесь вполне благоразумно, хотя, с другой стороны, совершенно неприемлемо, когда ограничил дуализм, а с ним – и наиэлементарнейшее присутствие ощущения сферой взаимодействия духа и тела у человека.

@7 Следует здесь назвать также и "голизм" Яна Смэтса.

@8 Например, основные эволюционные порядки даже ретроспективно, с учетом знания существующих результатов, не могут быть "предсказаны" начиная со своих истоков, т. е. дедуцировать их невозможно. О достаточности здесь пока и речи быть не может. Строго говоря, мы так даже и не знаем, почему атомы молекулы ДНК собираются в двойную спираль; из того, что это действительно так, можно лишь задним числом узнать о самой возможности этого, а уж отсюда выяснить кое-что о законах молекулярной структуры.

@9 Все это было очевидно уже Лейбницу, хотя в паре perceptio {восприятие, лат.} и appetitus {устремление, лат.} он отвел первому ведущее значение.

@10 Здесь может пригодиться модель точки каузального равновесия, описанная в названном ранее (прим. 4 к настоящей главе) исследовании психофизической проблемы {см. Приложение I, с. 227}. В соответствии с ней также и эволюция могла бы быть понята как последовательность, где тысячи раз наступают пороги критического равновесия, в которых, при каузальной равноценности различных альтернатив, скрытая тенденция может высказать свое "предпочтение", и мгновенное безразличие всякий раз принимает решение в пользу одного из открывшихся различий. Таков тогда и был бы смысл понятия "удобный случай" (Gelegenheit).

@11 Organismus und Freiheit: Ansätze zu einer philosophischen Biologie (Организм и свобода: подступы к философской биологии). Göttingen, 1973, гл. 5 "О смысле обмена веществ", особенно S. 125-137.

@12 Мы предсказывали заранее (с. 81), что здесь следует ожидать меньшей надежности ответа, чем на вопрос о целевой силе произвольных действий. Мы могли это доказать последовательным опровержением противоположного (см. с. 80 сл.); здесь же мы отстаиваем лишь бóльшую разумность такого предположения в сравнении с его отрицанием.

Глава четвертая

@1 Есть здесь что-то от argumentum ad hominem {аргумента "к человеку", лат.}, поскольку используется спонтанное предпочтение одной из двух возможных логических альтернатив, однако тем самым мы, возможно, помогаем всей проблеме выправиться в должную сторону. Ведь на своевольных путях, проложенных теоретическим мышлением в ходе длительного пребывания наедине с самим собой {"и с естествознанием" – добавление англ. перевода}, заявить о себе сама она уже неспособна.

@2 То, что живое существо есть собственная его цель, еще не означает, что оно способно намечать себе цели: оно "имеет" цель от природы, как стоящую на службе у не избиравшейся им самоцели. Какое-либо попутное служение и целям других существ, даже собственного потомства, будучи опосредованным и унаследованным, включено в преследование самоцели: витальные цели эгоистичны с точки зрения субъекта. (Объективное подчинение этих собственных целей более обобщенным целям биологического порядка – вопрос особый.) Лишь человеческая свобода позволяет намечать и избирать цели, а тем самым и добровольно включать другие цели в непосредственно свои, вплоть до их полного и самозабвеннейшего присвоения.

@3 Разумеется, цели не обязательно выбираются, и уж, конечно, не посредством сравнительной оценки. Деятельность как таковая (в том числе животных) направляется целями, и тоже прежде всякого выбора, поскольку элементарные цели (и само обладание целями как таковое) укоренено в нас нуждаемостью нашей природы. А сопровождаемые удовольствием, они делаются "ценными" также и субъективно. Однако теперешнее обсуждение имеет дело с человеческой сферой избранных целей, где, таким образом, воля не просто является созданием данной цели, но в определенном смысле цель, как именно моя, есть создание воли. Но даже здесь "ценностное бытие" цели, коррелят желания, оказывается многообразно предопределенным – инстинктивными влечениями, окружающей средой, чужим примером, привычкой, мнением и текущим моментом.

@4 То, что воля человека способна внимать целям помимо узко витальных (чудо, связанное с природным чудом разума, однако от него отличное), делает его нравственным существом. Эта способность внимать дополняет и ограничивает безразличную свободу разума. Как чистый интеллект, т. е. лишенная воли способность познания, он способен рассматривать мир, не занимая определенной позиции, с дистанции нейтрального знания; как инженерный рассудок, он способен изобретать подходящие средства для каждой из избранных волей целей; однако как способность суждения, научаемый чувством, разум взвешивает возможные цели в соответствии с их достоинством и предписывает их воле. Но в конечном счете воля стоит уже за всеми этими формами разума: это воля к объективности делает возможным так называемое нейтральное познание; это воля к целям вообще, и прежде всего к своим собственным, заставляет инженерный рассудок отыскивать средства; и, наконец, это воля к достойным целям принуждает способность суждения прислушиваться к чувству. – Возможно, в отношении воли как "наипервейшего" справедливо то, что сказал о ней Ницше: что она скорее станет желать небытия, чем перестанет желать. Однако чтобы быть в состоянии волить нечто, она (или "суждение", к которому она готова прислушаться) нуждается именно в чувстве, озаряющем это "нечто" светом достойного выбора.

@5 Несмотря на номинальное сходство, принадлежащее Максу Веберу различение этики ответственности и этики намерения не подпадает под вышеизложенную дихотомию объектной и субъектной этики. Ибо то, что он описывает в качестве "этики намерения" (Gesinnungsethik), противопоставляя ей в политике "этике ответственности", есть всего лишь та безусловность в отстаивании безусловно воспринятого дела, которую не заботят никакие последствия за исключением возможного успеха, которая не почитает никакую (заплаченную за него обществом) цену слишком высокой и ради него готова идти даже на риск неудачи с его тотальным крушением. "Ответственный политик", напротив того, взвешивает последствия, цену и шансы и ни в каком случае не говорит "pereat mundus, fiat iustitia" {"да погибнет мир, да будет справедливость", лат.}, или какое там ни есть высшее благо. Однако тот, кто так говорит, разумеется, предан делу и думает, поскольку он полагает его осуществимым, об общем благе (каким оно ему представляется) не меньше своего более умеренного визави. Спартаковцы, бывшие тогда у Вебера перед глазами, были с собственном представлении в полном смысле реалистами; и Розе Люксембург не важны были ни чистота целей, ни верность программе, но использование шансов, будь они велики или малы, неиспользование же их было бы в ее глазах предательством великого объективного дела. То, что она заплатила за это жизнью, не лишает ее предприятие безответственности (делая его разве лишь неблагоразумным). Так что в том различии, что было выражено Вебером парой понятий "этика ответственности – этика намерения", имеет место всего лишь различие между радикальным и умеренным политиком, между таким, который знает лишь одну цель, и таким, который желает примирить между собой несколько, или же между тем, кто ставит все на одну карту, и тем, кто риски распределяет. (В силе остается то, что односторонность и фанатизм являются неблагоприятными условиями для ответственности, которая требует осмотрительного суждения.) Различие это достаточно важно и мы им еще займемся в пределах самой этики ответственности (например, в связи с утопическим идеалом), однако оно оказывается по одну сторону дихотомии, указанной нами выше. Что привнесено Максом Вебером в выявленную там проблему этического субъективизма (и что, однако, совсем не играет роли в его упомянутой дихотомии), так это его тезис о "свободной от ценностей науке" и "расколодовывании мира" ею. И в самом деле, за нигилизмом философии экзистенциализма и ее этикой оценивающего произвола, как и за всем современным субъективизмом, стоит естествознание Нового времени с его иллюзией свободного от ценностей мира.

@6 Убедительную критику см. в книге Max Scheler. Der Formalismus in der Ethik und die materiale Wertethik. Halle, 1916.

@7 Готовность безнравственности заплатить величайшую цену при окончательной ужасной расплате составляет единственную нравственную черту моцартовского Дон Жуана: она ясно обнаруживает, что формальное согласие с ответственностью, хотя и может обладать собственным величием, ни в коем случае не является достаточным принципом морали.

@8 Разделяемая опасность, конечно же, порождает взаимные обязанности особого рода; однако пока я не стал односторонней причиной этой опасности или какого-то особенной угрозы в ходе предприятия (и не сделался за это в формальном смысле "ответственным") все эти обязанности в равной мере принадлежат ситуации, в которой каждый должен "быть способным положиться" на другого. Спасовать здесь по слабости – прегрешение против верности и прочих добродетелей, которых могут потребовать возникшие в данной ситуацией испытания (таких, как мужество, решительность, стойкость), но не против ответственности в собственном смысле. Разумеется, я действую строго "безответственно", подвергая опасности товарищей и все предприятие в целом единичным легкомысленным поступком, однако он-то и делает меня превосходящим всех в каузальном смысле.

@9 "Общественную", т. е. политическую, должность (депутат, министр, президент) следует отличать от технической должности функционера. Это есть различие между правительством и администрацией, и в случае первого имеет место выборный процесс. Активное избирательное право еще, пожалуй, может быть определено как долг им воспользоваться; пассивное означает лишь формальную квалификацию для того, чтобы выдвинуть свою кандидатуру, однако ни в коем случае не вменяет это в обязанность. Тот, кто выдвигает себя кандидатом, делает это по собственному выбору, и прежде всего выбрал себя сам. Правда, афинской демократии была известна даже обязанность человека, определенного ежегодным жребием, занять соответствующую должность. Но это было прежде различения политической и административной функции магистрата: всякая должность была "политической", т. е. в условиях предполагавшегося равноправия всех граждан в общих делах ее мог занять каждый. Однако реальная власть в вопросах политики общества в целом находилась у "демагогов" (в не имевшем еще негативного оттенка смысле этого слова, значащего просто "народные вожди"), которые в конечном счете выбрали сами себя.

@10 Решение является само собой разумеющимся в нравственном смысле, потому что произведение искусства не может задать мне вопрос: "Что же ты со мной сделал?", между тем как я могу представить себе, как ребенок, например, в качестве истца, предстоящего трону Бога, обращается ко мне с таким вопросом, и я должен буду дать на него ответ. В случае же произведения искусства я должен держать ответ лишь перед лишившимися его любителями искусства, и им-то я могу ответить, а именно следующее: "Так сложилась ситуация, и отныне вам, как это ни печально, придется удовлетворяться лишь копиями". Но ребенку я не могу ответить: "Тебе придется обойтись без жизни", такой ответ для меня абсолютно недопустим, а значит, я не смогу защитить свой выбор. Рядом с этой несопоставимостью прав то соображение, что из ребенка может получиться шалопай, недостойный принесения "Сикстинской мадонны" в жертву, бьет мимо цели точно так же, как и то, что, возможно, он сделался бы гением, и, быть может, еще крупней Рафаэля. Из того и другого не следует ровным счетом ничего, как и из соотношения вероятностей (шалопаи встречаются чаще гениев). Я упоминаю об этой умственной игре потому, что она занимает определенную роль в литературе (см. Arnold Brecht Political Theory, с. 154 англ. издания, где цитируется Рэдбрук, в свою очередь цитирующий сэра Джорджа Бёрдвуда, который делает для себя, пользуясь безнаказанностью гипотетичности ситуации, выбор в пользу картины), как и потому, что недавно один почтенный ученый выказал в разговоре мучительные колебания по этому вопросу и пытался обнаружить резоны в позиции этого самого сэра Джорджа.

На деле же данное умственное упражнение обнаруживает лишь то, что понятие ценности не может являться чем-то большим, нежели основанием учения о ценностях. Жизнь ребенка не является "ценностью" ни для него, ни как таковая, ни для кого-то другого, в отличие от произведения искусства, являющегося, с точки зрения людей, ценностью, которою оно, возможно, со временем станет также и для ребенка. Если, как это принято сегодня на Западе, применительно к человеку рассуждают о "бесконечной ценности всякой единичной жизни" (отблеск того, что говорила христианская религия о душе с божественной точки зрения), это может оказаться осмысленным лишь применительно к праву всякой жизни на саму себя, ее праву на самоцель, впрочем, "небесконечную", поскольку сам ее предмет не бесконечен, однако "безусловную" в том смысле, что она (а) не выведена ни из чего другого, (б) независима от каких бы то ни было квалификаций (включая сюда и "ценность") и (в) никто другой не обладает на нее правом. Право на ценность произведения искусства возможно, например, со стороны всех его потенциальных ценителей; однако на жизнь ребенка права не имеет никто, кроме него самого (разумеется, это относится и к качественному наполнению этой жизни). Этому нисколько не противоречит то, что право, обладающее более высоким приоритетом, например, права общественных судеб или свидетельствования за веру, да тот же долг чести, может ждать от индивидуума, что он отставит свое первичное право на задний план (к примеру, на войне), как и то, что оно может быть утрачено в результате достойного смертной казни преступления. Все это, скорее, первичным собственным правом уже охватывается, именно поскольку оно требует признания, что в него включается признание иных прав, а тем самым – и принятие на себя обязанностей, вплоть до долга пожертвовать собой включительно. Во всем этом нет совершенно ничего общего с теорией ценностей, хотя ценности, разумеется, могут сделаться обязанностями.

@11 К этому пришло современное светское государство, однако прежде схожие задачи исполняла церковь – также общественное учреждение.

@12 В случае Моисея мы имеем дело с противоположной ситуацией: в результате общности происхождения он стремился разделить судьбу со своими порабощенными соплеменниками.

@13 Мы не имеем здесь в виду религиозную эсхатологию (например, иудейский мессианизм), являющуюся как раз теорией не имманентного исторического процесса.

@14 "Каждая эпоха непосредственна к Богу" – Ранке против Гегеля.

@15 Библейское сравнение для этого, созданный "по образу Бога" Адам – разумеется, {"уже присутствует на Земле, а" – добавл. англ. перевода} вовсе не будущий здешний персонаж, как бы ни ожидали неземного преображения от "нового Адама" в конце времен.

@16 Я, со своей стороны, склонен ответить на него: нет.

@17 Первыми его представителями, приблизительно в одно и то же время, были Гегель и Конт.

@18 В естественнонаучной области все обстоит по-другому. Если весь прошлый опыт, включая тот, что находился под контролем в ходе экспериментов, подтверждает определенную закономерность, она тем самым оказывается подтвержденной и на будущее. Ибо природа, как мы вполне основательно предполагаем, не изменяется (без ее не допускающего отступлений единообразия естествознание вообще не могло бы иметь места), а, кроме того, не подвержена влиянию со стороны моего о ней мнения. В случае же истории единообразие представляет собой по меньшей мере проблематичное предположение, а ее подверженность влиянию со стороны мнений самих субъектов истории, а значит, также и со стороны этих теорий относительно нее является частью ее собственной "каузальности" – см. ниже.

@19 Хотя бы такая, примитивнейшая подсказка: никакое доказательство того, что мир существовать должен, тем фактом, что он существует, не подтверждается.

@20 Как примеры других расхождений с теорией можно указать идею "социалистического отечества" и то обстоятельство, которого совершенно никто не мог предполагать: что конфликт с коммунистическим братом Китаем может оказаться более вероятным, чем с капиталистическим противником Америкой.

@21 Из исторических теорий с притязанием на предсказание марксистская единственная имеет практические следствия, а потому она – единственная, которую следует принимать в расчет при рассмотрении темы политической ответственности. Как обходятся со своими предсказаниями исторические теории, не обладающие этим моментом самореализующей деятельности, можно видеть на примере Освальда Шпенглера, предметом гордости которого было то, что он поднял историческую науку от простого познания прошлого к предсказанию будущего, полагая, что сможет этого достичь своими морфологически-органическими методами. Тут вполне уместны биологические сравнения с жизненными этапами, и будущее представляется установленным так же непоколебимо, как старение, в котором также ничего не может быть изменено, независимо от того, знает об этом человек или нет. В логическом отношении Шпенглер был здесь прав, потому что только фаталистическая схема истории допускает предвидение будущего. Однако как обстоит дело с его предсказаниями? Такой общий прогноз, как возвышение России, высказывался людьми, как имевшими историческую теорию, так и без нее, уже на протяжении XIX в. в виде предсказания (или же, такими пророками панславизма, как Достоевский – в виде обетования), как нечто, обозначавшееся на горизонте для человека, способного на составление самостоятельного суждения, для чего уже имелись определенные условия и что, в уменьшенном масштабе истории современности, и произошло. Однако принципиальному для Шпенглера, характерному именно для него предсказанию всемирного тысячелетия {"приходящего на место угасающему Западу" – добавл. англ. перевода} "русизма" (Russentum) придется еще подождать своего часа. Сегодня ничего другого и не скажешь, кроме как то, что в нынешнем мире, {"с его дальнейшей тотальной, включая и Россию, идущей полным ходом "вестернизацией" – добавл. англ. перевода} все это представление, всего полвека спустя, отдает чем-то ископаемым. В отношении же всего того, что следует непосредственно из теории и ни из чего другого, и поддается краткосрочной проверке, результаты просто скандальные. Так, сформулированное на основе теории утверждение, что западная математика исчерпала свои возможности и больше ничего ждать от нее не приходится, прозвучало, как нарочно, именно тогда, когда в этой математике начался едва ли не самый творческий, открывающий новые горизонты период. Подобным же образом обстоит дело с учением об угасании, окончательной "феллахизации" целых некогда исторических народов, чем позволил себе заразиться более трезвый в прочих отношениях эпигон Шпенглера Арнольд Тойнби. Уж не будем говорить о громадном примере Китая, но даже небольшому еврейскому народу он не может простить, что они, к урону его теории, отважились на то, чтобы вновь сделаться активным субъектом истории, и тужится, после того, что уже произошло, над неблагодарным доказательством того, что не может быть ничего того, что быть не вправе. (Сверх того Шпенглер, следуя здесь за Ницше, имел по вопросу евреев менее зашоренный взгляд.) По счастью, Бен Гуриона так же мало заботил Тойнби, как математиков XX в. Шпенглер.

В свете неизменно поразительных событий, свидетелями которых оказались мы, живущие (зачастую – выжившие) ныне, делается явной тенденция к тому, чтобы рассматривать как умственные забавы ту часть исторических конструкций, которые задним числом доказывают, что все случилось именно так, как и должно было случиться, хотя это и не наносит никакого ущерба тому факту, что иной раз, в умелых руках, они могут внести вклад в понимание прошлого. Насколько особым случаем в данном отношении оказывается марксизм, было указано выше.

@22 Разумеется, динамика как таковая не связана с собирательным состоянием человечества: само ее господство представляет собой исторический феномен, так что в принципе также и она подвержена исторической возможности в свою очередь уступить место иному состоянию. В данной своей форме этот феномен пока что встретился однажды и во многом (в том, что касается его экспоненциального роста – исключительно) связан с бурным взрывом и "самодвижностью" техники. Это не означает, что вся история до сих пор текла равномерно. Однако даже самые драматические потрясения и кризисы, как, например, те, к которым приводили великие переселения народов, когда некоторое время происшествия имели довольно "динамичный" вид, не следует смешивать с имманентной, самопорождаемой динамикой нашей эпохи. Прежде движущим моментом было в куда большей степени внешнее, чем внутреннее принуждение, и после произошедших блужданий и завоеваний все стремилось как можно скорее закрепиться. Яркие, различимые на взгляд изменения в образе жизни были исключениями, прочие случаи изменений являлись чаще всего несчастьями одной из сторон во взаимной игре – и счастьем для тех, , кто одержал верх. Однако медленно происходящие изменения даже статичных культур, открывающиеся направленному назад с большого отдаления взгляду, но незаметные для современников, относятся не сюда, где мы ведем речь о том, насколько хватает вдаль взгляда общественно-политического планирования, т. е. взгляда одного поколения. А это как раз и есть решающий факт, что как изменение, так и его сознание, возникающая и ожидаемая далее новизна являются частью нашей повседневности.

@23 Даже в этом случае они могут все же не происходить. Нет более целенаправленного, обильнее снабженного талантами и средствами направления научного поиска (чтобы привлечь пример из внеполитической области), чем проводимые в Америке исследования в области раковых заболеваний. И все же может случиться так, что они так никогда и не достигнут своей цели, потому что, возможно, "лекарства от рака" нет в природе.

@24 Сюда же можно отнести также и уверенность в том, что "техника", со своей стороны, обретет контроль над теми проблемами, которые она породила: чтобы найти средства против бед, которыми наградила нас прежняя техника, необходима лишь более совершенная техника. ("Die Wunde heilt der Speer nur, der sie schlug – Лишь то копье, что ранило, излечит". {Ср. русск.: Клин клином вышибают. Чем ушибся, тем и лечись. Una man sola mi risana e punge (Петрарка «Канцоньере» 164, ст. 11) – Одна рука целит меня и ранит.})"

@25 Однако мировоззрение все же может определять практическое различие – в плане того, как будет восприниматься соответствующий диктат: например, насколько охотно или неохотно будем мы подчиняться признанному неизбежным авторитарному порядку.

@26 В полном смысле неодолимое "долженствование" (Soll) было бы уже чем-то иным, а именно "ты обязан" (Muß).

@27 Подробное обсуждение связанных с этим методических и познавательных вопросов см. в исследовании автора "Является ли Бог математиком?" (в "Organismus und Freiheit", гл. 5).

@28 Это в равной степени относится как к среднему человеку, так и к гению.

@29 Однако больше всего водители страшатся сбить ребенка, и это – психологический факт.

@30 Правда, ребенок, собственно говоря, не может спросить у своих родителей, с упреком или как-то еще: "Зачем вы произвели на свет меня?", ибо на появление здесь вот этого именно "я" они никакого влияния не имели, но только: "Почему вы произвели на свет ребенка?" В ответ можно было бы сказать, что само принятие на себя этой вины было обязанностью, причем обязанностью не перед еще несуществующим ребенком (такой обязанности не существует), но перед обязующим делом человечества как такового. Этим мы еще займемся.

@31 Является ли он им также и в генетически-психологическом смысле (как подозреваю это я) – вопрос практического свойства, ответить на который возможно будет лишь тогда, когда в наличии будет первый бесполый человек из пробирки, и возможно будет понаблюдать, развиваются ли чувства ответственности также и в нем.

Глава пятая

@1 Формулу "S еще не есть P", "Субъект еще не есть предикат", можно найти в качестве кратчайшего, логического выражения его философии в книге Ernst Bloch Philosophische Grundfragen I. Zur Ontologie des Noch-nicht-seins. Frankfurt, 1961, S. 18. Ср. обсуждение Адольфа Лове (Adolf Lowe) "S ist noch nicht P" в "Ernst Bloch zu ehren", hrsg. v. Siegfried Unseld (ibid., 1965), S. 135-143.

@2 Уже "Государство" Платона демонстрирует в вопросе общественной правдивости завидную выдержку – в пику либеральному прекраснодушию.

@3 Точнее говоря, интерес, видимо, состоял в том, чтобы, с одной стороны, численно укрепить "третий мир", как потенциального союзника против капиталистического мира, а, с другой, так нагнести там внутреннее давление (а значит – бедствия!), чтобы взрыв, который должен направиться против богатых стран, сделался тем более неизбежным. Поистине бессердечный, производимый исключительно с позиций политики силы расчет (ошибка могла бы закрасться сюда только в том случае, если бы сам его производящий оказался между тем принадлежащим к богатым странам) – и никакой марксизм {"стоящий где бы то ни было у власти" – добавл. англ. перевода} не в состоянии против этого ничего возразить. Однако игра с огнем, т. е. с возможным мировым пожаром, заложена уже в самом понятии "мировой революции".

@4 Можно было бы назвать еще божественно-игривую безответственность, желание все испробовать, однако это выводит нас уже в такую область, которая не имеет отношения к нашему теперешнему, имеющему своим предметом именно "ответственность", рассуждению.

@5 С понятием прогресса произошло здесь то же, что и с понятием "развития", которое также поначалу относилось к онтогенезу и, будучи заимствованным оттуда, оказалось практически монополизированным филогенезом (ср. об этом работу автора "Organismus und Freiheit", S. 65 f. [= "The Phenomenon of Life, p. 42 f.]). Всякий, кто слышит теперь слова "теория развития", вспоминает дарвинизм, а не отдельную "напечатленную форму, которая развивается в процессе жизни". Также и всякий, кто слышит "прогресс", представляет общество и историю, а не жизненный путь личности.

@6 Ср. Фридрих Энгельс Положение рабочего класса в Англии.

@7 Из "Трехгрошовой оперы":

Ein guter Mensch sein! Ja, wer wär's nicht gern? Sein Gut den Armen geben, warum nicht? Wenn alle gut sind, ist Sein Reich nicht fern Wer säße nicht sehr gern in Seinem Licht? Ein guter Mensch sein? Ja, wer wär's nicht gern? Doch leider sind auf diesem Sterne eben Die Mittel kärglich und die Menschen roh. Wer möchte nicht in Fried und Eintracht leben? Doch die Verhältnisse, sie sind nicht so!

Da hat er eben leider recht. Die Welt ist arm, der Mensch ist schlecht.

(Быть добрым человеком – кто ж не прочь? Раздать именье нищим – почему бы нет? Когда все благи – Царство Божье близко, И кто не рад в его лучах погреться? Быть добрым человеком – кто ж не прочь? Но, к сожаленью, на планете нашей Еды немного, а народ неласков. Кто б не желал жить в мире и согласье? Но для того – условий никаких!

Как нам ни жаль, но прав здесь он: Наш беден мир, народ дурен.)

Вспоминаются и слова Гейне, единственного равного по силе предшественника Брехта в жанре политической сатиры на немецком языке, из стихотворения "Бродячие крысы" ("Die Wanderratten") (которое начинается бессмертными строками:

Es giebt zwei Sorten Ratten: Die hungrigen und satten (Два вида крыс на свете есть: Поевших и хотящих есть)),

а именно строфа

Der sinnliche Rattenhaufen, Er will nur fressen und saufen, Er denkt nicht, während er säuft und frißt, Daß unsre Seele unsterblich ist. (И крыс-матерьялисток стая Живет, лишь пить и жрать желая, Не думает крыса, когда пьет и жрет, Что наша душа вечно живет.)

@8 Ср. совпадающее с ним по времени, родственное учение Адама Смита о "невидимой руке" в экономике государства, которая позволяет противоборству единичных эгоизмов, беспрепятственно преследующих выгоду, вылиться посредством автоматически действующих законов рынка в общеэкономический оптимальный результат. Еще прежде того появилась формула Мандевиля "private vices – public benefits" {частные пороки – общественные выгоды, англ.}.

Глава шестая

@1 Определенное исключение должно быть в случае марксизма сделано для Эрнста Блоха, утописта par excellence {в первую голову, фр.}, однако и у него по большей части все слишком широковещательно для того, чтобы что-либо возможно было конкретно себе представить.

@2 Я имею здесь в виду главным образом освободившиеся колониальные народы. Ни Южная Африка с Родезией, ни Латинская Америка под эту рубрику не подпадают. Взаимоотношения обжившихся там колониальных властителей и пестрого в этническом и культурном отношении исконного населения, в которых экономическая эксплуатация оказывается сплавленной воедино с политическим угнетением и расовой сегрегацией, представляют собой своеобразное явление, и втиснуть его в схему национально однородного западного классового государства не в состоянии даже присутствие современной промышленности. "Классовой борьбе" присущи там свои, специфические особенности, например, изначальной эмансипации {"туземцев", т. е. – добавл. англ. перевода } тех, кто соответствует с этих странах "пролетариату". В балансе потенциала мировой революции они оказываются вместе с постколониальными народами неразвитого мира.

@3 Проживающий в Америке автор может засвидетельствовать, что водопроводчик или электрик, производящие ремонт в его доме, получают за час работы больше, чем он сам и его коллеги. И многие получатели социальной помощи превосходят его в определенных потребительских пристрастиях.

@4 Уму непостижимо, как может Эрнст Блох ввиду этого писать: "Рабочий в капиталистическом классовом государстве испокон века обладает лишь свободой умирать с голода" ("Prinzip Hoffnung" {"Принцип надежды"}. Suhrkamp, 1959, S. 1061, далее цитируется как P. H.). Все это выставляет в донельзя двусмысленном свете способность интеллектуала (да еще такого благородно-чувствительного, как Блох), кипящего негодованием при виде несправедливости, унизиться до несправедливости самому. Кроме того, это и оскорбительно для реально погибающих с голода людей в некапиталистических странах, которые бы слюной изошли, глядя на такое благополучное "голодание". Выглядит все так, словно в мире Блоха, где обитает он один, решительно ничего не изменилось с тех самых пор, как Энгельс писал "Положение рабочего класса в Англии".

@5 Вспоминается прежде всего пример Англии и США, но также и Германии при Бисмарке и Вильгельме II.

@6 Этот аспект двойственной неисчерпаемости утопии, а именно неисчерпаемости человеческой техники и ответствующей ей природы, проявляется, к примеру, в следующих словах Эрнста Блоха: "На подходе – или могли бы быть на подходе – искусственные средства удобрения, искусственное освещение, которые взбодрят почву на принесение тясячекратных плодов в рамках не знающего себе равных по величию задач "антидеметрианского" движения с его синтетическим граничным понятием зернового поля, растущего на ладони. Словом, техника как таковая была бы призвана и уже почти что способна на то, чтобы сделаться независимой от медлительной и регионально обусловленной работы природы над сырьем… Должно было бы наступить новое сверхприрождение (Übernaturierung) данной нам природы…" (P. H. 1055). Моментом полной неосведомленности в этих видениях мы еще займемся.

@7 Ср., помимо процитированного в прим. 6 места, еще и с. 925 слл. той же работы Эрнста Блоха.

@8 Согласно все еще в высшей степени честолюбивой цели, определенной недавно президентом США, в 2000 г. около 20% американских потребностей в энергии на тот момент будут покрываться из возобновляемых, зависимых от солнца источников энергии. Будут ли отпущены необходимые для этого весьма значительные субсидии на разработку – вопрос иного характера, от технической стороны дела весьма отличный. Возможно, об этом позаботится растущий ценовой нажим со стороны стран-членов ОПЕК.

@9 "Капитал", т. III, кн. 3 (Karl Marx/Friedrich Engels, Band 25, Dietz Verlag, Berlin, 1976, S. 828), в гл. 48 "Тринитарная формула". {См. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. М., 1962, т. 25, ч. II, с. 386 – 387.} В продолжение приведенной цитаты на той же странице говорится: "Свобода в этой области может состоять лишь в том, что обобществившийся человек, ассоциированные производители, рационально управляют этим своим обменом веществ с природой, берут его под свой общественный контроль, вместо того, чтобы повиноваться ему как слепой силе; и осуществляют его с затратой ничтожнейших усилий и в наиболее достойных их человеческой природы и ей отвечающих условиях. И все же это так и остается царством необходимости. За его пределами начинается развитие человеческих сил, имеющее значение самоцели, истинное царство свободы, которое, правда, может расцвести лишь на том царстве необходимости, как его основе. Основное здесь условие – сокращение рабочего дня" (выделения принадлежат мне). От Маркса ускользнуло (по вполне понятной причине, учитывая, что писал он это на заре промышленного развития), что "затрата ничтожнейших усилий" и род труда, "наиболее достойный человеческой природы", могут прийти между собой в противоречие: в развивающейся механизации он усматривал лишь благословение экономии труда, а не проклятие опустошения самого процесса труда. И даже уже предвидевшаяся им "автоматизация" с ее возрастающим исключением человека вообще приветствовалась им без каких-либо дурных предчувствий как путь к свободе, которая есть именно свободное время.

@10 Тем самым происходит весьма своеобразное перевертывание сословных отношений: "аристократией" делаются те немногие, кто еще должен "действительно" трудиться, "пролетариатом" же – широкий праздный класс, находящиеся на государственном обеспечении подъедатели плодов труда первых.

@11 Под таким углом зрения следовало бы также сказать, что обманывающий дичь первобытный охотник осуществлял более "духовную" деятельность, чем позднейший земледелец, вор – более "духовную", чем шлифовщик бриллиантов и много чего еще в этом же роде.

@12 Вот почему "работник в нем несчастлив", а не потому, как полагает Блох, что в нем он "ощущает себя овеществившимся товаром". Даже зная, что являюсь собственником аппарата, который мне приходится с такой тупостью обслуживать, я был бы не менее несчастлив в труде как таковом.

@13 Еще неизвестно, как поведет себя избавленное от нужды и в конечном итоге – даже от принуждения трудиться человечество, потому что такого никогда еще не бывало. Однако ожидания не могут быть слишком розовыми. То, что нам пока что известно о нравственных и прочих психологических последствиях праздности, вообще существования, неструктурированного во времени обязанностями, должно скорее пугать. Даже праздная аристократия, наилучшим образом защищенная сословными традициями и сословной вышколенностью, пребыванием в центре общественного внимания и своей ролью образца, зачастую искала убежище от скуки в излишествах: азартных играх, половой распущенности и пр. (Еще – в эксцентричности как более безобидной и зачастую очаровательной альтернативе этому.) И прежде всего нелегко будет выдать себя за подобающее утопии хобби такому "любительству" (Liebhaberei) в буквальном смысле слова, как карьера Дон Жуана с хитростью Лепорелло, хотя обосновать, почему они там неуместны, совсем даже не легко.

@14 Здесь я преднамеренно совершенно не касаюсь вопроса о том, что многие хобби оказываются обесцененными или даже невозможными как таковые по причине массового на них спроса, как, например, лов форели или лосося в горных речках, наблюдение за жизнью животных в условиях дикой природы, археологические раскопки и прочее в том же роде, где приток больших толп с одной и той же целью обессмысливает сразу все целиком занятие для всех. Говоря в общем виде, надо, чтобы каждое изредка практикуемое хобби само оставалось редкостью.

@15 То, что многое в этом списке будет для людей предпочтительнее обязательной добровольности, иллюстрируется для меня лучше всего высказыванием дочурки моих друзей, которая как-то раз, по возвращении из прогрессивного детского сада, разразилась такой тирадой: "Ну почему я все время должна играть во что хочется? Хотя бы разик поиграть в то, во что надо!" (Я ручаюсь за истинность анекдота, который, разумеется, больше относится к критике весьма реального "свободного" воспитания с его постоянной апелляцией к "самоопределению", чем к критике нереальной утопии.)

@16 Говорится здесь так: "…сделавшаяся коммунистической идеология по своей должности [обязана] активизировать все большее обогащение и углубление человеческих отношений… Таким образом, идеология кажимости всецело исчезает, между тем как это… не касается идеологии социально-нравственного выстраивания сознания. Этого рода идеология во всех своих основных моментах, в том числе в… области искусства [!] и прочей надстройки, будет этикой. Сама новая нуждаемость досуга продуцирует столь же новую надстройку над новой плановой неэкономикой. Она продуцирует все более реальную идеологию придания межчеловеческого освещения, причем именно состоящую на сделавшейся чистой службе досугу, для содействия его человеческому содержанию" (P. H. 1083).

@17 Ср. другие слова Гёте из "Наследия древнеперсидской религии" ("Vermächtnis altpersischen Religion"): "Schwerer Dienste tägliche Bewahrung,/ Sonst bedarf es keiner Offenbarung (Ежедневной тяжкой службы подтвержденье,/ Нет нужды в каком-то откровенье)".

Близка этой надежде Блоха на праздничную наполненность досуга в смысле чувств, с реализацией межчеловеческого аспекта в ощущении любви, утопия Герберта Маркузе. Маркузе основывает ее на фрейдистском учении об инстинктах, провозглашая необходимость освобождения принципа удовольствия из-под власти принципа действительности. Объем отказа от инстинктов, навязываемый (в первую очередь посредством трудового принуждения) принципом действительности при существовавших до сих пор формах господства над природой и человеком, превышал допустимые для цивилизованного общества размеры. Посредством сделавшегося возможным технологически (что должно быть обеспечено и политически) преодоления "принципа оплаты по труду" это "дополнительное подавление" может быть устранено, и эрос может быть восстановлен в своих изначальных правах. Вот что читаем в его книге "Структура инстинкта и общество": "Поскольку продолжительность рабочего дня как таковая представляет собой один из решающих факторов подавления принципа удовольствия принципом действительности, сокращение рабочего времени до такой величины, когда само количество труда более не препятствует человеческому развитию, является первым предварительным условием свободы… При оптимальных условиях в зрелой культуре материальное и интеллектуальное благосостояние должны быть таковы, чтобы допускали безболезненное удовлетворение потребностей, между тем как господство препятствовало бы этому удовлетворению уже несистематически. В этом случае количество инстинктивной энергии, которая все еще должна использоваться на неизбежную и тягостную (хотя тогда уже полностью механизированную и рационализированную) работу, оказалось бы столь малым, что должна была бы рухнуть обширная область репрессивного принуждения и его модификаций, более не поддерживаемых внешней силой. Вследствие этого антагонистические отношения между принципом удовольствия и принципом действительности изменились бы в пользу первого. Эрос, инстинкт любви, оказался бы освобожденным в никогда ранее не известном объеме… Вне зависимости от того, насколько справедливо и рационально организовано материальное производство, оно никогда не сможет сделаться сферой свободы и удовлетворения [!!]. Однако оно может освободить время и энергию для свободной игры человеческих возможностей за пределами отчужденной трудовой сферы. Чем полнее отчуждение труда, тем больше потенциал свободы, так что оптимумом здесь была бы полная автоматизация [!]. Определением свободы и наполненности служит сфера за пределами результатов труда, и определение человеческого существования в смысле этой сферы означает тем самым отрицание принципа оплаты по труду" (Herbert Markuse Triebstruktur und Gesellschaft, Frankfurt am Main, 1965, BS 158, S. 152 – 156). Выделенные мною знаком [!] предложения являются, в полном согласии с Марксом и Блохом, выражением помрачения интеллектуалов, против которого обращена наша критика.

@18 См. прим. 1 к гл. 5.

@19 Блох сам весьма недвусмысленно это отклоняет: "Не в незавершенности как судьбе, не в простой бесконечности приближения к цели, как это на чувственном уровне происходит у Тантала, а на нравственном – у Канта. Скорее, незавершенный мир может быть доведен до конца, тянущийся в нем без завершения процесс может быть доведен до результата, может быть пролит свет на инкогнито реально-прикровенного в самом себе главного… Подлинное или сущность есть то, чего еще нет, что прорывается к самому себе из самого ядра вещей, что ждет своего возникновения в латентной тенденции процесса" (P. H. 1625; выделено в оригинале).

@20 Трудно поверить, однако может иметься в виду то, что было сказано раз одной биологиней на открытом научном обсуждении проблемы пренатального (внутриматочного) генетического контроля за потомством. Именно, на мое замечание, что в таком случае эпилептичный Достоевский не мог бы появиться на свет, она ответила так: "Будущее общество не сможет себе позволить больных гениев, так что ему придется подождать, пока кто-то не зачнет здорового Достоевского". В близком направлении идет некий психоаналитик, как-то заметивший мне: "Каким философом мог бы сделаться Кант, если бы вылечить его от навязчивого невроза!" (этот невроз был им обнаружен в жизненных привычках Канта). Как сказано, мне прекрасно известно, что в случае Блоха утопической мечте такие гигиенические благоглупости приписывать не следует, однако трудно удержаться от мучительных ассоциаций при мысли о его "праздничных буднях".

@21 В продолжении фразы слова становятся еще более удивительными: "Лишь революционное насилие освобождает место для образованной, утонченной любезности". Вот уж подлинно гомеопатия: любезность (для выживших пациентов) – посредством лекарства нелюбезности.

@22 "Balance of colossal forces", – так выражается г‑н Штейн в романе Джозефа Конрада "Лорд Джим", указывая на искусное создание природы, совершенную по красоте редкую бабочку. {См.: Конрад, Дж. Лорд Джим. Тайфун. Фрейя Семи Островов. М., "Правда", 1989, с. 163: "Чудесный экземпляр! Посмотрите! Красота… но это ничто… обратите внимание на точность, гармонию. Эта бабочка такая хрупкая! И такая сильная! И гармоничная! Природа – равновесие колоссальных сил. И каждая звезда так гармонична… и каждая былинка… и могучий космос в совершенном своем равновесии производит вот эту бабочку. Это чудо, этот шедевр Природы – великого художника" (пер. А. Кривцовой).}

@23 Его собственное красноречивое свидетельство, произнесенное им, вне всякой идеологии, в пользу nunc stans {актуальности – лат.} "прожитого мгновения", не оставляет в этом никакого сомнения. Ср. к этому Adolf Lowe "Über das Dunkel des gelebten Augenblicks" в Karola Bloch, Adalbert Reif (Hrsg.) "Denken heißt überschreiten", In memoriam Ernst Bloch 1885 – 1977, Köln, 1978, S. 207 – 213.

@24 В знаменитой "Повести" из "Братьев Карамазовых" автор оставляет открытым вопрос о том, кто милосерднее – Христос или Великий Инквизитор. К счастью, в действительности выбор должен делаться не между двумя такими крайностями, так что, быть может, смысл сравнения – в шатком смешении того и другого. – Утопическая вера в будущего человека в соединении с недоверием к нынешнему совлекает к тому, что мы назвали выше "безжалостным оптимизмом". В сравнении с этим церковное учение о грехе, не исчезающем из человеческого бытия, однако способном обрести прощение, является примером милосердного скептицизма.

@25 Примером может служить несомненная возможность возрастающей автоматизации трудовых процессов, с одной стороны, предоставляющая человеку возможность досуга, с другой же – к нему принуждающая. Относительно, быть может, разрушительных последствий этого мы уже порассуждали выше. (Ср. здесь также Гюнтера Андерса (Günther Anders), рассуждающего об "устарелости человека".) В высшей степени серьезный вопрос: не следовало ли бы в этой связи затормозить определенные тенденции в техническом прогрессе, и на него не следует навешивать ярлык враждебности прогрессу и технологии. Одна из опасностей утопизма заключается в том, что он напрочь подобные вопросы парализует.

@26 В следующей публикации {см. Jonas, Hans. Technik, Medizin und Ethik. Zur Praxis des Prinzips Verantwortung. Insel Verlag. Frankfurt am Main, 1985. (3. Auflage, 1990).} мы надеемся предложить казуистику иллюстрирующих данную этику случаев, которая должна, вплоть до изменения обстоятельств, занимать место систематического их изложения.

@27 Эрнст Блох упраздняет страх как следствие "лишенности мечты, обращенной в будущее", "неготовой к тому, что должно будет произойти [!]". "Так в этом добровольно-вынужденном скептицизме место надежды занимает страх, место постижения будущего… – нескончаемое (Anti-Finale). …В особенности страх, как говорит Сартр, есть состояние, снимающее человека; поэтому о надежде вполне разумно будет утверждать, что она субъективно и, разумеется, объективно является оживляющим и – противоположным" (P. H. 1617). Уже Гоббс понимал куда больше, делая страх первой движущей силой разума в вопросах человеческого общежития. Конечно, мы говорим здесь о самоотверженном, а не Гоббсовом эгоистическом страхе. Однако пророки великой мечты нисколько не щадят даже и его.

Приложение I

@1 "Мы с Брюке связали друг друга клятвой…" – писал Дюбуа-Реймон в относящемся к тому же времени письме к Гальману, цитируемом В. В. Свободой (W. W. Swoboda Ernst Brücke als Naturwissenschaftler, в Hans Brücke et al. Ernst Brücke. Briefe an Emil du Bois-Reymond [Publ. Archiv d. Univ. Graz, 8/1] [Graz, 1978]), с. xxxiv. Автор письма говорит о себе и о Брюке как о "заговорщиках, поклявшихся добиться возобладания" вышеуказанной истины, превратив тем самым физиологию в "строгую науку".

@2 "Über die Grenzen des Naturerkennens", произнесена на 45‑м съезде немецких естествоиспытателей и врачей в Лейпциге, в 1872; напечатана в E. du Bois-Reymond Reden 1, S. 441-473. Ignorabimus произносится здесь по двум естественнонаучным вопросам: психофизической проблеме и глубинной сути материи и энергии (в отличие от законов, по которым они действуют). Дюбуа-Реймон делает предположение о том, что два этих предела нашего знания, в сущности, представляют собой один и тот же, т. е. если бы мы поняли суть материи и энергии, мы поняли бы также и то, почему лежащая в их основе субстанция при некоторых условиях ощущает, желает и мыслит. "Однако, – говорит он, – природа вещей такова, что также и в этом отношении достичь ясности мы не в состоянии, и все дальнейшие рассуждения на этот счет остаются праздными" (S. 462). Таким образом, последним словом этого эссе, как в смысловом отношении, так и в чисто типографском, остается "Ignorabimus". В противоположность отповедям со стороны распоясавшегося научного оптимизма, которые явились ответом на заключение Дюбуа-Реймон, мы, сотней лет спустя, можем засвидетельствовать его философское узрение в признании того, что именно эти вопросы трансцендентны в отношении физики как таковой. См. ниже прим. 4, где этот вопрос будет рассмотрен подробнее.

@3 Такой взгляд на проблему исключает, к примеру, телекинез и прочие спиритуальные макроэффекты.

@4 Попытка осуществления такой реформированной онтологии была бы, разумеется, именно того рода умозрением, относительно которого Дюбуа-Реймон сказал, что по данному вопросу не может быть достигнуто ясности (т. е. окончательного свидетельства), а потому все дальнейшие разговоры, за пределами указания простой возможности общего основания для разделенного опытного свидетельства о явлениях (быть может, говорящего также и о теоретической предпочтительности его экономичности) должны оставаться бесплодными (см. выше прим. 2). Однако, допуская первую половину утверждения, а именно ту, что "знание" здесь от нас ускользает, следует сказать, что отсюда нет необходимого следования второй его части, а именно праздности его преследования, кроме как в терминах естествознания и его определенных критериев верифицируемости. Пространство разумного и осмысленного исследования ими не исчерпывается. "Умозрительная философия, – говорит Уайтхед, – есть попытка сформировать согласованную, логическую, необходимую систему общих идей, в терминах которой может получить свою интерпретацию каждый элемент нашего опыта" (A. N. Whitehead Process and Reality, part I, chap. 1, sec. 1 {См. Уайтхед А. Н. Избранные работы по философии, М., 1990, с. 272}). Разум должен осуществить эту попытку, даже отказываясь в ее ходе от той степени верифицируемости, которая свойственна положительным наукам (в различной степени: истории, например, в гораздо меньшей степени, чем физике). В конце концов, сам "эпифеноменализм" представляет собой раздел "умозрительной философии", только плохой ее раздел, поскольку он не отвечает по крайней мере двум выставленным Уайтхедом критериям, а именно "согласованности" и допущения интерпретации в его терминах "каждого элемента нашего опыта". Как правило, в великих и влиятельных системах умозрения одна из этих проверок освобождает место для другой, причем в наше время чаще случается так, что второе, т. е. полнота интерпретации всех явлений, уступает первому, логической согласованности, которая, начиная с XVII в., с несколько хирургической беспощадностью преобладала в западной метафизике. Как бы то ни было, требования Уайтхеда или требования, подобные выставленным им, формируют стандарты для оценки умозрительной схемы и спасают все предприятие от чистой фантастичности. Интерпретация действительности в свете всего знания, которое мы о ней имеем, возвышаясь над простым его суммированием, представляет собой потребность, право и долг разума, причем такая интерпретация отличается от исследования частных областей действительности. Ни из чьих уст признание этой "потребности" не звучало с большей проникновенностью, чем из Кантовых, однако он отрицал за разумом право следовать своей прирожденной жажде, потому что на этом пути не имелось никакого знания, которое могло бы ее утолить. Уайтхед же, в отличие от Канта, говорит об "интерпретации", а она, будучи не совсем тем же, что "знание", не только неизбежна (поскольку мы занимаемся ею так или иначе и на любом уровне, примитивном или изощренном, выраженном или неявном), но и остается осмысленной даже в случае неопределенности и без благословения удостоверенной истины. Возвращаясь к нашему предмету, следует сказать, что психофизическая проблема представляет собой одно из средств нажима, посредством которого многообразная действительность подталкивает разум выйти за безопасные пределы единообразных по отдельности наук на поиски трансцендентного единства, которое может быть только предположено, но никогда не может быть доказано. И после Декарта она оказалась даже одним из основных средств такого нажима, на которое великие метафизические системы откликнулись различными способами решения, причем на всех их лежит печать характерного мысленного насилия, о чем я уже говорил. Предпринятая уже в нашем веке великая попытка Уайтхеда внимательнее к оттенкам, на которые указывает нам опыт, однако более дерзка по радикальному концептуальному переформированию онтологии с целью их учета. Ее убедительность, вне зависимости от силы ее внутренней согласованности, зависит от степени, до которой она проходит внешний тест, установленный им же самим, тот самый, старейший в метафизике тест на "спасение явлений", т. е. вопрос о том, все ли они поддаются интерпретации в терминах системы, не теряя своего характерного облика. Говоря, что не всякий существенный элемент нашего опыта оказывается таким образом "спасенным" в его концептуальной схеме, мы нисколько не преуменьшаем достижения Уайтхеда, но лишь призываем к продолжению. Однако достижение это является вдохновляющим примером, единственным пока что в том роде, который имеется мной в виду, когда, в противоположность и сверх своей вымышленной "умозрительной модели", я предполагаю существование модели более истинной, "оформленной в такие онтологические термины, которые заставили бы по-новому взглянуть на сами "материю" и "ум"".

@5 С учетом этого аспекта, вполне возможно было бы вспомнить о передаваемом Вернером Гейзенбергом высказывании Нильса Бора, относящемся к 1952 г.: "Если квантовая теория по первости человека не шокировала, он, должно быть, ее не понял". Бор не ощутил этой "шокированности" в реакции на его выступление перед философским конгрессом (философов в основном позитивистского направления) в Копенгагене (см. Werner Heisenberg Der Teil und das Ganze. Gespräche im Umkreis der Atomphysik, Münich, R. Piper & Co., 1969, S. 280).

@6 В идеальном случае состояние системы в данный момент состоит из всех возможных "наблюдаемых" величин, т. е. всего того, что только возможно измерить: положения, момента ("скорости"), спина и пр. Все наблюдаемые величины, известные одновременно для времени t₀, образуют то, что можно было бы назвать "Лапласовым состоянием", представляющим собой идеал классической физики. При обладании таким знанием, предполагаемым в принципе возможным, известны, т. е. определены, также и все будущие и прошлые состояния. Квантовая теория исходит лишь из принципиальной невозможности этого одновременного знания, несмотря на познаваемость каждой из составляющих величин самой по себе. Уже один шаг к получению знания в одном направлении лишает знания в другом (см. продолжение в тексте).

@7 "Ультрафизический" представляет собой передачу немецкого ultraphysikalisch = за пределами обнаружения физическими средствами, т. е. эпистемологический термин, а, разумеется, не ultraphysisch = за пределами материальной природы, т. е. онтологический термин, который бы поместил рассматриваемую "реальность" в иной порядок бытия, например, умственный (в случае чего она была бы великолепным образом познаваемой!). Английское "physical" соединяет два различных смысла в один двусмысленный термин. Ближайшей аналогией подразумеваемому нами значению в философском словаре может быть Кантово "ноуменальное", относящееся к "вещи как таковой", формальное понятие которой относится к "интеллигибельностям" (= образованным одним только разумом), но содержания которой мы получить не можем. "Ультра‑" было избрано с сознательном предпочтением его "транс‑" по причине мощного присутствия в последнем смысла трансцендентного, качественно иного рода реальности (как мета-физической), между тем как "ультра" может также означать бóльшую степень того же самого, превосходящего его в его же собственном роде, как в словах "ультрарадикальный", "ультрараконсервативный". (На необходимость этого семантического пояснения меня навели сомнения одного чрезвычайно внимательного читателя рукописи, профессора Адольфа Лове.)

@8 В оставшейся части данного раздела я ухожу от изложения своих бесед, где данная ретроспективная тема не затрагивалась.

@9 См., например, Niels Bohr Atomic Theory and the Description of Nature, Cambridge, 1961, pp. 24 и 100 слл.

@10 Что до слияния воедино эпистемологического с онтологическим значением в корпускулярно-волновой альтернативе, то оно, при всей его смелости, по крайней мере подлежит обсуждению, поскольку объекты, о которых идет здесь речь, представляют собой, начать с того, entia rationis (теоретические конструкты). К примеру, волновой аспект квантово-механического события, хотя он математически изоморфен с описанием конкретной материальной волны, обозначает "объект" такой высокой степени абстракции, как вероятностная волна, статус реальности которой и ее экзистенциальная независимость от строящего концепции наблюдателя и в самом деле могут подвергаться сомнению. Ничто из этого неприложимо к таким конкретным, насыщенным содержанием данным нашего первичного опыта, как тело и разум.

@11 Это верно для обеих сторон, хотя более очевидно для умственной, на которой мы ее и продемонстрировали: чувственное восприятие относится к физическому объекту, но также (как мы предполагаем) этим объектом вызвано. Материальная сторона, как кажется, изолируема лучше: возможно описывать физику глаза, вовсе не упоминая о зрении, и то же в отношении каждой части организма и даже всего организма в целом. Однако сомневаюсь, разумно ли делать так постоянно (например, рассматривать мозговые процессы и не упоминать, что они значат для ума), да и возможно ли вообще говорить о лишенных качеств физических объектах, не предполагая скрытым образом, в самом отрицании, перцептивных качеств, от которых они были абстрагированы. И еще следует сказать, что, в конце концов, нанесенная на холст краска вызывает в нас восприятие цвета, которому она соответствует; и это высказывание о действии на ум представляет собой в такой же степени утверждение относительно физического предмета, как высказывание о претерпевании воздействия с его стороны – утверждение в отношении ума. Словом, два "набора", какой бы из них ни был избран, продолжают пересекаться (или "взаимодействовать"), и в этом-то вся проблема и состоит.

@12 Еще проще, в том же формальном ключе, оказывается возражение, что в случае квантовой механики мы начинаем с данных одного и того же рода (пространственно-временные измерения), а заканчиваем разработанной нами двойственностью их представления, которой они должны быть учтены, между тем как в случае психофизического мы начинаем с двойственности данных принципиально различного характера, к тому же не нами измышленных, и делаем попытку их теоретического объединения. Если обнаружится, что в таком объединении они оказываются в некотором смысле "дополнительными", сама эта "дополнительность" становится единящим изображением двойственного явления. Таким образом, направление логического продвижения в том и другом случае противоположно, так что один приходит к раздвоенной модели, другой же (как мы надеемся) – к унифицированной. Все эти чисто формальные возражения, особенно касающееся "перекрещивающихся линий", относятся ко всем нештатным применениям принципа дополнительности, которые мне известны (например, в общественных науках): все они вынуждены нарушать (по крайней мере) семантически исключающий характер, свойственный двойственности в изначальной модели, и терпят неудачу уже по одной этой причине.

@13 В равной степени осмысленно задаваться вопросом, что в нашем поведении, даже с наличием умственного состояния в его основе, обуславливается, ограничивается или предписывается материальной необходимостью, а что на самом деле исходит от нас, т. е. выделить, применительно к данному моменту, относительные доли каждой из сторон: вновь нечто совершенно неприложимое к дополнительности в подлинном ее смысле.

@14 Что касается Спинозы, это показано мной в статье "Parallelism and Complementarity: The Psychophysical Problem in Spinoza and in the Succession of Niels Bohr", в R. Kennington, ed., The Philosophy of Baruch Spinoza (Studies in Philosophy and the History of Philosophy, vol. 7), Washington, D. C., Catholic University of America Press, 1980, с. 121-130 (заглавие искажено вследствие ошибки наборщика). Рассмотрение дополнительности там почти тождественно настоящему.

@15 E. Schrödinger "Naturwissenschaften" 23 (1935), 807.

@16 На возражение, что никакому статистику не пришло бы и в голову выступать с таким утверждением относительно лица x на основании таблицы ожидаемой продолжительности жизни населения (он, мол, сказал бы, что в отношении единичного случая никакое суждение невозможно), следует ответить, что тот и другой случай не аналогичны между собой. В обычной статистике знания относятся к населению – как, разумеется, и предсказания, делаемые на их основании. Никаких ответов об индивидуумах и не ожидается; однако в случае "кошки Шрёдингера" изначальное знание касалось как раз состояния индивидуальной системы (в идеальном случае: столь исчерпывающее знание "совместимых" величин, какое только допустимо одновременно получить о системе), так что предсказания о будущем состоянии именно данной системы ожидать следует, и функцией Шрёдингера они действительно предоставляются. Верной аналогией поэтому будет не аналогия между кошкой и лицом x, но между кошкой и населением, к которому лицо x принадлежит, а там предсказание того, что в момент t₁ две трети "его" (а именно его неконкретизированных нынешних членов) будут живы, а одна треть умрет, совершенно осмысленно и, возможно, истинно. Однако для неделимой кошки эта "истинность" выглядит лишь дразнилкой. Разумеется, и в том, и в другом случае применимо будет простое и незамысловатое утверждение, что шансы индивидуума на то, чтобы быть в живых, равны двум третям, и так это можно было бы и оставить, однако тем самым окажется затушеванным глубокое различие. В случае обыкновенной статистики утверждение выражает (например, для страховой компании) просто то, что индивидуум входит в совокупность, для которой было получено усредненное значение и каузальным утверждением никоим образом не является: тут не имело места никакого динамического анализа "состояния" всего или же части. В случае же Шрёдингера утверждение выражает именно внутреннюю (причем сущностным образом вероятностную) "каузальность" самого индивидуализированного состояния системы, т. е. ситуацию, сопоставлять которую с той вряд ли правомерно.

Именно это отличие и неортодоксальная природа предсказания в квантово-механических вероятностных условиях, в противоположность классической механике (полностью покрывающей статистику населения) и должен был отразить парадоксальный, а, возможно, даже и шутливый способ выражения, избранный моим собеседником. Отличие это оказалось бы утерянным, будучи погруженным в классические соотношения больших чисел (в противоположность индивидуальным случаям), которые выдают-таки точные (хотя не выведенные каузально) предсказания именно для больших чисел. (Сказано опять же в ответ на возражения, выдвинутые Адольфом Лове.)

@17 В статистике народонаселения мы можем допустить высокую степень детерминизма в отношении уровня смертности, рождаемости, преступности и т. д., не предопределяя тем самым единичного случая, например, в отношении того, умру ли, произведу ли на свет детей, совершу ли преступление именно я. Предполагается, что единичные случаи детерминируются различным образом посредством кластеров их собственных индивидуальных причин (будь они известны или же неизвестны, они в равной степени игнорируются), усредняющихся на достаточно большой выборке населения. Отметим снова отличие от кажущегося похожим случая с примером Шрёдингера. Там для того, чтобы получить этот результат, нам следовало предположить для участников столь тождественные изначальные условия, какими они только могут быть. В обычной статистике никакие подобные условия не накладываются. Напротив того, там определенный уровень получается для целой совокупности неопределенно различных изначальных условий (и последовательных причинно-следственных историй) участников. Никакие различия такого рода не усредняются в накоплении Шрёдингеровых кошек, происходит скорее обращение вероятностей для участников в надежный результат для совокупности. Уровень, получившийся в конце, присутствовал там у каждого из участников с самого начала, и что подверглось там усреднению к определенности по причине большого их количества, было всего лишь множеством неопределенностей равной величины, а не множеством различных детерминированностей, пришедших к среднему значению. Иначе говоря, среднее значение задано вероятностным уравнением единичного случая. (Например, в аналогичном "классическом" случае, если мне известно относительно популяции насекомых, что всеми ими управляют одни и те же биологические часы, то, при условии знания их хода для одного экземпляра, мне не будет нужды в том, чтобы статистика говорила мне, что вся популяция, вне зависимости от ее численности, умрет с наступлением зимы. Однако здесь индивидуальные биологические часы уже не вероятностные.)

@18 Это не только технически выполнимо, но и уже прекрасно знакомо: примером может служить любой счетчик Гейгера, регистрирующий отдельные радиационные частицы.

@19 Одной известной мне попыткой из области квантовой физики, которая избегает соблазна дополнительности и непосредственно обращается к взаимодействию, явилась статья Л. Басса (L. Bass "A Quantum Mechanical Mind-Body Interaction", Foundations of Physics 5/1 (1975), p. 159-172). Она начинается с введения сознания наблюдателя как существенной части одной из версий постулатов квантовой механики (фон Нейман), согласно которой допустимо сказать: "Впечатление, получаемое субъектом в результате взаимодействия, называемое также результатом наблюдения, изменяет волновую функцию системы" (Ю. П. Вигнер). Делая "небольшой шаг вперед", Басс измышляет изменяемую таким образом неживую микросистему, которая должна быть помещена в стратегическом узле центральной нервной системы наблюдателя, так чтобы "соответствующая волновая функция принадлежала нервной клетке, подвергающейся раздражению, когда волновая функция изменяется явлением сознания". Тем самым предполагаемая общей теорией связь между умом (= наблюдателем) и микроскопическими системами "будет приведена в соотношение с возможной связью между умом и телом наблюдателя" (p. 160). Вслед за этим Басс конструирует формализованную модель такого элемента в центральной нервной системе. Решающим для его функционирования моментом является, разумеется, то, что данный элемент должен быть "наблюдаем". Поскольку, очевидно, сознанием индивидуума наблюдение произведено быть не может, Басс прибегает к введению "подмозга", ссылаясь на рассмотрение Ч. С. Шеррингтоном ума как "совокупности квази-независимых перцептивных умов, объединенных в значительной степени временнóй согласованностью опыта" (p. 170). Любой такой "подмозг", регистрируя соответствующие данные в качестве "квази-независимого ума", сможет тогда играть роль "промежуточного наблюдателя", а "интегрировнный ум" субъекта – роль "окончательного наблюдателя", регистрирующего состояние нейронной сети в целом. Этот "окончательный наблюдатель" известен среди физиков-квантовиков как "друг Вигнера", поскольку он заимствован из мысленного эксперимента Ю. П. Вигнера.

Насколько внутренне основательна, в математическом смысле, построенная модель, судить не мне. Воздержусь также и от возражения, что у нас нет свидетельств относительно существования "подмозга"; как и от того, что в любом случае нам здесь на самом деле требуется "подум", а это вовсе не одно и то же; и что, хотя вполне можно говорить о частях мозга, уже сами рассуждения о частях ума сомнительны, перезаключение же от локальной части мозга (даже если бы она и в самом деле была частным мозгом) к части ума является еще одним сомнительным моментом. Я воздерживаюсь от такого рода возражений, поскольку на данной стадии умозрительным рассуждениям должна быть предоставлена широчайшая свобода. Но от чего уклониться невозможно, так это от возражения, что фундаментальная предпосылка модельного построения смешивает или соединяет, под собирательным термином "сознание", два различных предмета: состояние, или явление, субъективной регистрации и объективный акт, или явление, через которое она была получена, а именно измерение, которое является физическим вмешательством в состояние объекта. Здесь речь Вигнера – в вышеприведенной цитате – становится двусмысленной. "Впечатление, получаемое субъектом в результате взаимодействия" – что это? Что изменяет волновую функцию объекта – получение впечатления или обладание им? Разумеется, первое, как случай истинного физического взаимодействия. В противном случае пришлось бы поступиться требованием одновременности и мы, в качестве позднейших наблюдателей, могли бы даже изменять волновые функции систем в отдаленном прошлом, поскольку получаем знание о них посредством лежащей в промежутке истории Вселенной. Никто не будет утверждать, что наше знание о прошлом в состоянии прошлое изменить. Однако, поскольку мы придерживаемся одновременности наблюдаемого и наблюдателя, а значит, помещаем изменение объекта во внеумственной деятельности получения информации, куда, по квантово-механическим правилам, оно и относится, мы все еще не оставили в строгом смысле материальную сферу, и все еще не знаем, как умственные данные, когда они уже там, т. е. полученная и удерживаемая в сознании информация, тогда уже, в свою очередь, могут сделаться источником каузального обмена с объектом, которым следует "распорядиться" по причине "поступившей информации" (в ответ на нее). Каузальным средоточием проблемы тела и ума является не то, что мы, сами того не зная, могли причинить объекту в акте наблюдения, но то, что мы, владея полученным восприятием, можем теперь или впоследствии сознательно с объектом совершить, воздействуя на него своими телами, а значит, прежде всего, заставляя свои тела действовать именно так. Изначальная загадка все так же ухмыляется нам в лицо.

Примечания переводчика

Лекция «Наука как персональный опыт» переведена по отдельному оттиску («Wissenschaft als persönliches Erlebnis. Vortrag, gehalten am 15.Oktober 1986 zur 600-Jahr-Feier der Ruprecht-Karls-Universität»). Она опубликована также в издании: Die 600-Jahr-Feier der Ruprecht-Karls-Universität. Heidelberg, 1987. Книга «Принцип ответственности. Опыт этики для технологической цивилизации» переведена по изданию: Hans Jonas. Das Prinzip Verantwortung: Versuch einer Ethik für die technologische Zivilisation. Frankfurt am Main, 1979. Приложение I "Сила и бессилие субъективности" (см. с. 227) переведено нами с английского языка по изданию Hans Jonas. The Imperative of Responsibility. In Search of an Ethics for the Technological Age. Translated by Hans Jonas with the Collaboration of David Herr. Chicago & London, 1984, p. 205-231. По принадлежащему автору английскому переводу (там же) сверены неясные места немецкого оригинала, а в примечаниях отражены многие иногда весьма значительные по объему уточнения и дополнения (вполне естественно, что, работая над переводом, автор не мог и не должен был удерживаться от продолжения работы над текстом). Несмотря на ряд дополнений, объем книги в американском издании примерно на одну шестую меньше, чем в немецком: была значительно, более чем в два раза, сокращена последняя, 6‑я глава (с потерей очень важных и интересных идей, возникших, в частности, в связи с полемикой с Эрнстом Блохом). Завершающий книгу итоговый раздел "От критики утопии к этике ответственности" (p. 201-204), кроме того, что намного короче немецкого варианта, изложен автором по-новому. Поэтому мы сочли необходимым дать и его перевод – в Приложении II (см. с. 253). Предисловие к американскому изданию, хотя и написано для него заново, представляет собой главным образом резюме содержания книги (что было дано уже в немецком варианте, причем более развернуто). Интересен, однако, небольшой завершающий пассаж (p. xi), касающийся истории возникновения книги и оценки ее самим автором. Вот что здесь говорится:

"Когда книга впервые появилась по-немецки в 1979 г., она имела позади уже многолетнюю историю своего становления – начиная с тех самых пор, когда, в прочитанной в 1959 г. лекции "Практические применения теории" ("The Practical Uses of Theory", ныне 8‑е эссе в моей книге "The Phenomenon of Life"), я впервые предложил свою оценку того, что, как мне казалось, представляет собой новое соотношение теории и практики в нашу эпоху, и того, какую роль играет это соотношение в общественном человеческом бытии. Начиная с этого момента моя озабоченность воздействием технологии на человеческое состояние все возрастала – по мере того, как делалось все более очевидным само явление. Накапливаясь и развиваясь, мои идеи находили выражение в делавшейся все более длинной череде статей, а с самого начала 70‑х годов стало уже подразумеваться, что статьи эти будут частью вызревавшего у меня в уме целостного заявления, которое должно было сплотить воедино отдельные попытки, сведя их в такую систематическую форму, на какую я только способен. Настоящий том как раз и является таким заявлением – разумеется, все еще фрагментарным, если сопоставлять его с устрашающими вызовами самого предмета. Эта констатация справедлива прежде всего в отношении тех мест, где изложение переходит от описания фактов и опасностей (согласие относительно которых захватывает теперь все более широкие круги) к подлинной, императивной цели книги, а именно к тому, чем должна ответить фактам этика. Здесь нам придется идти по целине. Настоящая terra incognita ждет, чтобы ее нанесли на карту, и "практический разум", в Кантовом смысле, т. е. разум нравственный, побуждается к тому, чтобы прокладывать себе путь в собственном зыбком свете".

Цитаты из И. Канта и К. Маркса даны в нашем переводе, со ссылкой на соответствующие места в русских переводах. Ссылки на И. Канта даются по следующим изданиям: "Обоснование метафизики нравственности" – Кант И. Сочинения в шести томах. М., "Мысль", 1965, т. 4, ч. 1 (там работа называется "Основы метафизики нравственности"); "Критика практического разума" – там же; "Критика чистого разума" – Кант. Критика чистого разума. М., "Мысль", 1994. Цитаты из Библии переведены с немецкого. Немногочисленные вставки в текст авторских примечаний (дополнения к ним самого автора в английском переводе, ссылки на литературу в русских изданиях, переводы иноязычных выражений) помещены в фигурных скобках – {}, поскольку квадратные уже заняты автором.