4. Онтологическая ответственность за идею человека

Так что, ввиду этого первого императива, мы оказываемся ответственными вовсе даже не перед будущими людьми, но перед идеей человека, для которой характерно то, что она требует присутствия ее воплощений в мире. Другими словами, это есть онтологическая идея, которая, правда, не ручается за существование своего предмета уже самой его сущностью, как делает мнимое онтологическое доказательство с понятием Бога, далеко нет, однако утверждает, что такое присутствие должно быть, а значит, его следует защитить, что она и делает нашей обязанностью, т. е. обязанностью тех, кто может такому присутствию угрожать. Именно этот онтологический, основанный на идее человека императив и стоит за выставлявшимся без обоснования запрещением игры на человечество ва-банк. Лишь идея человека, поскольку она поясняет, почему должны существовать люди, поясняет нам и то, каким должно быть это бытие.

5. Онтологическая идея порождает категорический, а не гипотетический императив

Таким образом, также и к искомой этике ответственности перед будущим приложимо кантовское, опробованное на этике одновременности, различение гипотетического и категорического императива29*. Гипотетический императив (их множество) звучит здесь так: "Если в будущем будут существовать люди (что зависит от их порождения нами), тогда по отношению к ним имеют значимость такие-то и такие-то, соблюдаемые нами заранее обязанности…" Категорический же императив просто предписывает, что должны быть люди, с одинаковым ударением как на "что", так и на "том, что" должно существовать. Лично для меня, признаюсь, этот императив – единственный, к которому действительно подходит кантовское определение категорического, т. е. безусловного. Однако его принцип, в отличие от кантовского императива, есть не самосогласование разума, устанавливающего для самого себя законы своей деятельности, т. е. идея деяния (которой предполагается, что нечто уже имеет место), но основывающаяся на существовании ее содержания идея возможных деятелей вообще, являющаяся, в силу этого, онтологической идеей, т. е. идеей бытия. Оказывается поэтому, что первый принцип "этики будущего" находится не в самой этике как учении о деянии (куда вообще-то относятся все обязанности перед будущими людьми), но в метафизике как учении о бытии, частью которого является идея человека.

6. Две догмы: "никакой метафизической истины"; "никакого следования от бытия к должному"

Это противоречит наиболее укоренившимся догмам нашего времени: что метафизической истины не существует и что невозможно из бытия вывести долженствование. Последнее никогда не подвергалось серьезной проверке и справедливо лишь для одного из понятий бытия, для которого, поскольку оно было уже замышлено с соответствующей "нейтрализацией" (как "свободное от ценностной окраски"), невыводимость долженствования является тавтологическим следствием. Однако расширение такого понятия можно приравнять к общей аксиоме, утверждающей, что никакое иное понятие бытия и невозможно, или же, что взятое здесь за основу (одолженное в конечном счете у науки) понятие представляет собой истинное и полное понятие бытия. Так что в происходящем с принятием именно такого понятия бытия разделении бытия и должного уже находит отражение определенная метафизика, способная претендовать в сравнении с иной метафизикой лишь на преимущество собственной критичности (оккамизма30*), а именно того, что она исходит из наиболее экономичного в отношении бытия предположения (оказывающегося тем самым, разумеется, и наиболее обедненным при объяснении явлений, т. е. в конечном итоге – ценой их обеднения).

Однако если догма о том, что от бытия к должному пути нет, в силу своей онтологической предпосылки, оказывается метафизическим высказыванием, она подпадает под интердикт первой и более фундаментальной догмы, а именно той, что метафизической истины не существует. За этим высказыванием также стоит его собственная предпосылка, от которой и зависит его значимость. Как догма о "бытии и должном" предполагала определенное понятие бытия, так отрицание метафизической истины предполагает определенное понятие знания, о котором также справедливо будет сказать: "научная" истина относительно метафизических объектов получена быть не может – вновь тавтологическое заключение, поскольку наука имеет дело исключительно с материальными объектами. Поскольку же вывод о том, что этим все понятие знания и исчерпывается, еще не сделан, последнее слово относительно возможности метафизики еще не сказано. Но, как бы то ни было, даже если с этим оспариванием согласиться, оно вовсе не является специфическим возражением против искомой этики, поскольку также и во всякой иной этике, хоть утилитаристской, хоть эвдемонистической, даже самой что ни на есть посюсторонней и т. д., молчаливо предполагается заложенная в них метафизика ("материализм", к примеру, является одной из них), так что с ними дело обстоит ничуть не лучше. Особенность нашего случая состоит в том, что внутренне присущая ему метафизика не может здесь оставаться скрытой, но должна выйти на свет, что является для этического предприятия недостатком в тактическом смысле, но для дела истины, в конечном итоге, – скорее преимуществом. Это преимущество вынужденной необходимости давать отчет, исходя из метафизического основания долженствования. Ибо хотя негативный тезис в отношении "бытия и должного" также молчаливо предполагает метафизический тезис, его сторонник способен, при разделяемом всеми в одинаковой степени неведении in metaphysicis31*, уйти в сторону, сославшись на справедливое в этом случае методологическое преимущество минимального предположения, т. е. преимущество отрицания над утверждением. Утверждению в таком пути отступления отказано, и его сторонник должен привести если не доказательство, то по крайней мере разумный онтологический аргумент в пользу своего претендующего на большее предположения. Так что он вынужден испробовать себя в сфере метафизики, от чего "минималист", сославшись на Оккама, может уклониться.