Вопросы и задания

1. Первые философы, поставившие проблему субстанции, за единственную причину принимали причину материальную. В чем Аристотель видит недостаточность такого подхода? ________________________________________ ____________________________________________________________________________________________________________________________________

2. Что Аристотель ставит в философскую заслугу Анаксагору?_____________ ____________________________________________________________________________________________________________________________________

3. Какой вопрос, по мнению Аристотеля, создатели атомистического учения Левкипп и Демокрит “легкомысленно обошли”?_______________________ ______________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

4. Каковы преимущества решения проблемы субстанции полаганием двух причин? ______________________________________________________________

__________________________________________________________________

__________________________________________________________________

5. Составьте схематичный рабочий конспект текста Аристотеля, вписав его основные положения в таблицу следующей формы:

№ .	Имя философа	То, что он считал началом сущего	достоинства этого взгляда	недостатки этого взгляда
1.	Фалес
2.	Анаксимен
3.	Диоген
4.	Гиппас
5.	Гераклит
6.	Эмпедокл
7.	Анаксагор
8.	Парменид
9.	Демокрит

4. Текст

Ниже приведен фрагмент книги Платона “Государство”, где в форме притчи о пещере изложена знаменитая платоновская теория идей. Обратите внимание на форму диалога, в которой написаны все сочинения Платона. Такой способ философствования сложился под влиянием его учителя, великого Сократа.

Платон государство

— Тебе легче будет понять, если сперва я скажу вот что: я думаю, ты знаешь, что те, кто занимается геометрией, счетом тому подобным, предполагают в любом своем исследовании, будто им известно, что такое чет и нечет, фигуры, три вида углов и прочее том же роде. Это они принимают за исходные положения и не считают нужным отдавать в них отчет ни себе, ни другим, словно это всякому и без того ясно. Исходя из этих положений, они разбирают уже все остальное и последовательно доводят до конца то, что было предметом их рассмотрения.

— Это-то я очень хорошо знаю.

— Но ведь когда они вдобавок пользуются чертежами и де­лают отсюда выводы, их мысль обращена не на чертеж, а на те фигуры, подобием которых он служит. Выводы свои они делают для четырехугольника самого по себе и его диагонали, а не для той диагонали, которую они начертили. Так к во всем остальном. То же самое относится к произведениям ваяния и живописи: от них может падать тень, и возможны их отражения в воде, но сами они служат лишь образным выражением того, что можно видеть не иначе как мысленным взором.

— Ты прав.

— Вот об этом виде умопостигаемого я тогда и говорил: душа в своем стремлении к нему бывает вынуждена пользоваться предпосылками и потому не восходит к его началу, так как она не в состоянии выйти за пределы предполагаемого, и пользуется лишь образными подобиями, выраженными в низших вещах, особенно в тех, в которых она находит и почитает более отчетли­вое их выражение.

Символ пещеры

— После этого, — сказал – ты можешь уподобить нашу че­ловеческую природу в отношении просвещенности и непросвещенности вот какому состоянию. Посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то. что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих-оков. Люди обращены спиной свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная — глянь-ка — невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.

— Это я себе представляю.

— Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится одни из несущих разговаривают, другие молчат.

— Странный ты рисуешь образ и странных узников!

— Подобных нам. Прежде всего, разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?

— А предметы, которые проносят там, за стеной? Не тоже ли самое происходит и с ними?

— То есть?

— Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?

— Непременно так.

— Далее. Если бы в их темнице отдавалось эхом все. что бы ни произнес любой из проходящих мимо, думаешь ты. они приписали бы эти звуки чему-нибудь иному, а не проходящей тени?

— Клянусь Зевсом, я этого не думаю.

— Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов.

— Это совершенно неизбежно.

— Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и исцеление от него, иначе говоря, как бы это все у них происходило если бы с ними естественным путем случилось нечто подобное. Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — сторону света, ему будет мучительно выполнять всё это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи. Тень от которых он видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Обдумай еще и вот что: если бы такой человек опять спустился туда и сел бы за то же самое место, разве не были бы его глаза охвачены мраком при таком внезапном уходе от света Солнца?

— Конечно.

— А если бы ему снова пришлось состязаться с этими вечными узниками, разбирая значение тех теней? Пока его зрение не притупится, а глаза не привыкнут — а на это потребовалось бы немалое время— разве не казался бы он смешон? О нем стали бы гово­рить, что из своего восхождения он вернулся с испорченным зрением, а значит, не стоит даже и пытаться идти ввысь. А кто принялся бы освобождать узников, чтобы повести их ввысь, того разве они не убили бы, попадись он им в руки?

— Непременно убили бы.

— Так вот, дорогой мой Главкон, то уподобление следует применить ко всему, что было сказано ранее: область, охватывае­мая зрением, подобна тюремному жилищу, а свет от огня упо­добляется в ней мощи Солнца. Восхождение и созерцание вещей, находящихся в вышине,— это подъем души в область умопости­гаемого. Если ты все это допустишь, то постигнешь мою заветную мысль — коль скоро ты стремишься ее узнать,— а уж богу ведомо, верна ли она. Итак, вот что мне видится: а том, что познаваемо, идея блага — это предел, и она с трудом различима, но стоит только ее там различить, как отсюда напрашивается вывод, что именно она — причина всего правильного, и прекрасного. В области види­мого она порождает свет и его владыку, а в области умопостигае­мого она сама владычица, от которой зависят истина и разуме­ние, и на нее должен взирать тот, кто хочет сознательно действо­вать как в частной, так и в общественной жизни.

— Я согласен с тобой, насколько мне это доступно.

— Тогда будь со мной заодно еще вот в чем: не удивляйся, что пришедшие ко всему этому не хотят заниматься человеческими делами, их души всегда стремятся ввысь. Да это и естественно, поскольку соответствует нарисованной выше картине.

— Да, естественно.