§ 8. Литературно-художественные салоны

Если не считать раздвоением личности коллизию семья-служба, то одним из следствий кризиса Просвещения стало растроение личности интеллектуала. В одних качествах он выступал на военной или гражданской службе, которая, в силу сложившихся реалий вызывала отвращение, но являлась для большинства основным источником существования. Другие качества проявлялись в политических, культурно-просветительских и литературных объединениях, где реализовывались познавательные и эстетические интересы, выплескивались гражданские и патриотические чувства. А третьей личностью он становился во время досуга вне семьи, в окружении друзей – дворян и хорошо образованных разночинцев. Там он отдыхал душой, расслаблялся, становясь предельно искренним, но при этом, стараясь произвести самое лучшее впечатление. Эту третью функцию выполняли салоны, где центральной фигурой являлась хозяйка или хозяин, определявшие степень комфортности, душевный и интеллектуальный тон общения.

В исторической, литературоведческой, искусствоведческой литературе нет единой трактовки термина «салон». По мнению Ф.В. Ростопчина, салоны возникли из желания «возродить французскую любезность, убитую револю­цией»²⁷⁰⁰. Для литературоведов главным критерием является участие литераторов. Кружок Н.П. Румянцева они не решаются назвать салоном, а вот его филиал - собрания в доме академика П.И. Кеппена фигурируют как салон²⁷⁰¹, поскольку в альбоме хозяина есть записи Ф.Н. Глинки, А.А. Дельвига, Н.М. Карамзина, И.А. Крылова, А.В. Никитенко, рисунки Ф.П. Толстого и Н.И. Уткина. Однако стоит задуматься, что привлекало их в доме географа, этнографа-слависта, издателя: возможность дружеского общения, релаксации или обширная информация, которой он владел благодаря научным связям в славянских странах? Стало быть, это салон или ученое сообщество? Другой пример - собрания у пушкинского приятеля Н.В. Всеволожского. Там проходили заседания Союза благоденствия и «Зеленой лампы». Для салона это слишком серьезно. Но здесь же по субботам Всеволожский устраивал и оплачивал дружеские вечеринки бомонда, лихие кутежи «золотой молодежи» с актрисами или цыганами. А это уже иная крайность.

Нечто похожее представляла в 1817-1818 гг. квартира С.Н. Бегичева и А.С. Грибоедова (Екатерининский канал, 104/25). Здесь бывали собратья Грибоедова по ложе «Соединенных друзей» (П.И. Пестель, С.Г. Волконский, И.А. Долгоруков, М.И. Муравьев-Апостол, П.Я. Чаадаев) и партнеры по «драматургическому цеху» (П.А. Катенин, А.А. Шаховской, А.А. Жандр, А.И. Чепегов, Н.И. Хмельницкий). В это время С.Н. Бегичев был принят Н.М. Муравьевым в «Союз благоденствия» и привез в столицу написанную в Москве «Зеленую книгу»²⁷⁰². Маловероятно, что он не ознакомил с ней «друга и брата». В отсутствие Бегичева у Грибоедова квартировал П.П. Каверин, и тогда «дум высокое стремленье» сменялось застольями «пасынков здравого рассудка» (самоопределение Грибоедова). Обе ипостаси обычно символизировали одни и те же люди.

Ю.М. Лотман²⁷⁰³, А.А. и М.А. Гордины, И.Б. Чижова и другие авторы характеризуют салон расплывчато: «полная свобода салонного красноречия»; «неподвластная цензуре устная культура салона»; «особенный ко­декс светского поведения, пытающийся приподнять жизнь гостиной над окружающим существованием»; «салонный сговор, сословная игра, привносящая в реальность смысл, красоту и гармонию»; «набожное сле­дование "хорошему тону", дающему духовную опору». Но это лишь условия «сословной игры». Первый петербургский салон Н.А. Львова – Г.Р. Державина был одновременно художественным, светским, деловым и семейным клубом. Теперь функции разделились: салон стал сферой исключительно дружеского общения, но при этом – местом апробации политической или эстетической мысли и моделирования связи творец – реципиент – творец. Завсегдатаи, следуя правилам светского поведения и романтического притворства, вынуждены были постоянно держать интеллектуальную форму. Это сделало салоны местом рождения многих поэтических, графических и музыкальных экспромтов, но никто не знает, как долго эти экспромты вынашивались в голове автора^.

От неформальных общественно-литературных объединений и кружков салоны отличались следующими чертами:

- частным финансированием со стороны хозяина (хозяйки) дома;

- наличием главного лица - хозяина и/или хозяйки вместо выборного председателя. И.Б. Чижова и Л. Бернстейн преувеличивают роль хозяек и культурно-историческое значение дамских литературно-светских салонов. Это справедливо только применительно к первой половине николаевского царствования, когда всякие иные формы общественной жизни (военные, студенческие кружки, неофициальные общественные организации) самораспускались, поскольку любое мужское сообщество вызывало политические подозрения властей;

- преимущественно дружеский или любовно-флиртовый характер общения со светскими разговорами, сплетнями, обменом мнений по вопросам внутренней и внешней политики, обсуждением литературных и театральных новинок, застольем, танцами, пением, музицированием, играми, шарадами, буриме, акростихами, картами. Литературная, музыкальная и иная художественная деятельность являлась равнозначным элементом. Образцом для любого дворянского салона служил высший свет. А там, по утверждению В.А. Жуковского, «поэт, заморская обезьяна, Ventriloque и тому подобные редкости стоят на одной доске – для каждой из них одинаковое, равно продолжительное и равно непостоянное внимание»²⁷⁰⁴. Нарушение этого баланса означало превращение салона в светское, научное, художественное или политическое объединение;

- участие представителей разных сословий, искусств и профессий, что отличало литературно-художественные салоны от светских.

Значение салонов в том, что в них пересекались одни и те же люди: цвет научной общественности (у Румянцева, Кеппена, Голицыной, Олениных); русско-европейский эстетский бомонд (у Строгановых, Олениных, Карамзиных, Жуковского, Волконской); литераторы «всех мастей и расколов»; разухабистый актерский «чердак»; декабристы; лучшие представители высшего света; «светская чернь». Все это перемешивалось на собраниях у Кеппена, политических и литературных бдениях у Всеволожского, его же «субботах», домашних спектаклях у Ф.Ф. Кокошкина, «понедельниках» Ф.Н. Глинки, П.Я. Чаадаева, «средах» или «воскресеньях» Ф.П. Толстого, «четвергах» Н.И. Греча, Е.М. Багреевой (урожденной Сперанской), «средах» и «субботах» Лавалей, «субботах» В.А. Жуковского²⁷⁰⁵, «воскресеньях» Строгановых, приемах у Муравьевых, Воейковых, Н.П. Брусилова, Ф.В. Булгарина, А.Р. Томилова, Е.И. Голицыной, С.Д. Пономаревой, а в Москве – у З.М. Волконской, И.И. Дмитриева, А.П. Елагиной, Ф.В. Одоевского, В.Л. Пушкина, С.Е. Раича, Е.П. Ростопчиной.

Салоны стали важным фактором художественной жизни, но влияли, в основном, на мастеров второго-третьего плана, являясь школой для начинающих. Удачный дебют у Лавалей, Олениных, Шаховского мог ускорить общественное признание дебютанта^. Гении же относились к салонам не слишком серьезно. Приведем два варианта восприятия салона: 1) А.Е. Измайлов: «В Петербурге с нынешней зимы завелись в некоторых домах литературные соб­рания. В положенный день на неделе сходятся там <...> пять, десять человек известных литераторов и молодых людей, желающих сделаться известными, пьют чай, разговаривают о материях, Словесности, Наук и Художеств касающихся, со­общают друг другу свои замечания, наблюдения, открытия, обсуживают вместе и общими силами важные предметы, сходятся и расходятся, чтоб завтра <...> продолжить начатое. Польза таких собраний очевидна. Желательно, чтоб они больше и больше входили в обыкновение»²⁷⁰⁶; 2) А.С. Пушкин в «Балладе» (1820), сочувствуя хозяйке салона (Е.М. Олениной), желающей получить в альбом стихи знаменитостей:

Но Жуковский наш заснул,

Гнедич заговелся,

Пушкин бесом ускользнул,

А Крылов объелся.

Среди литературно-художественных салонов столицы центральным оставался дом А.Н. Оленина^**. К.Н. Батюшков, Н.И. Гнедич, В.А. Жуковский, Н.М. Карамзин, О.А. Кипренский, И.А. Крылов были здесь «своими». Появлялись С.Т. Аксаков, Д.Н. Блудов, А.Г. Варнек, Ф.Ф. Вигель, Ф.Н. Глинка, А.Е. Егоров, И.А. Иванов-младший, А.А. Плещеев, В.П. Стасов, Ф.П. Толстой, С.С. Уваров, Н.И. Уткин, В.К. Шебуев. Из музыкантов блистали А.А. Алябьев, молодой М.И. Глинка, А.С. Грибоедов. В домашних спектаклях участвовали Е.С. Семенова и И.И. Сосницкий. В доме Олениных произошло знакомство А.С. Пушкина и А.П. Керн (1819), приходившейся хозяйке племянницей²⁷⁰⁷. Бывали А.А. и Н.А. Бестужевы, М.П. Бестужев-Рюмин, С.Г. Волконский, П.А. Катенин, Н.М. и А.М. Муравьевы, С.И. и М.И. Муравьевы-Апостолы, С.П. Трубецкой, А.И. и Н.И. Тургеневы, гвардейские офицеры - сослуживцы сыновей хозяи­на, придворные, известные иностранцы, - все «что было в Петербурге хорошо образованного, отличавшегося своими дарова­ниями, умом и познаниями»²⁷⁰⁸. Побывав у Олениных, А. Гумбольдт заявил: «Я объехал оба земных полушария и везде должен был только говорить, а здесь я с удовольствием слушал»²⁷⁰⁹. «Здесь писал свои чудные декорации Гонзаго и строил свои театраль­ные машины славный механик итальянец Бриганций»²⁷¹⁰, - приврал М.И. Пыляев, не представляя реальных размеров декораций Гонзага, веса и площади театральной машинерии.

По-существу салон Олениных был частно-государственным, поскольку хозяин являлся членом Государственного совета, исполняющим обязанности гос.секретаря, директором ИПБ и президентом ИАХ. Он владел колоссальным объемом новейшей художественной и политической информации, но от разговоров на политические темы всегда уклонялся^. Осторожность в суждениях, скрытность, дипломатические увертки – основное качество Оле­нина на службе и в неформальном общении. Это облекалось в светские формы «приветливого доброжелательства», которое иногда доходило до карикатурности и «заставляло иных сомневаться в его искрен­ности»^*. Он был скрытно тщеславен: хранил в своих бумагах поверхностный очерк²⁷¹¹, уравнивающий культурно-историческое значение «Беседы…», ВОЛСНХ и его салона. Ближайшим другом и любимцем дома был И.А. Крылов, но одновременно через Оленина власть контролировала потенциально опасного и непредсказуемого сатирика. Он это понимал и отразил в басне «Соловьи» (1824), на полях которой В.A. Оленина сделала пометку: «Для батюшки А.Н. Оле­нина». Жуковский при первом посещении дома Олениных безошибочным чутьем романтика констатировал: «место собрания авторов, которых он хочет быть диктатором»²⁷¹². При этом энергичный и властный государственный секретарь трепетал перед своей деловой и деспотичной тещей А.А. Полторацкой – обладательницей огромного состояния, трех домов на Фонтанке и 22-х детей.

Летом жизнь салона перемещалась в усадьбу Приютино в 17-ти верстах от столицы. Общий сбор происходил за завтраком, обедом и ужином. В остальное время каждый развлекался, как хотел. Вечерами гости, дочери и сыновья хозяина «фигурировали» в шарадах, играли в фанты, лапту, горелки, участвовали в театрализованных представлениях с фейерверками и иллюминациями. Весело и шумно отмечались дни рождения (2 мая) и именины (5 сентября) хозяйки. Гостей бывало столько, что не хватало сливок от 17 коров. Некоторые жили здесь месяцами. Для Крылова под постоянное жилье оборудовали баньку. Красочную картину приютинской жизни изобразил К.Н. Батюшков в стихотворном «Послании к А.И. Тургеневу». В отличие от салонов великосветских, крепостничество у Олениных «не кололо глаза»: на праздниках ни­когда не было крепостных музыкантов, «пляшущих и играющих для господ из-под палки»²⁷¹³. Но Оленин всегда чутко следовал придворным веяниям: до 1826 г. современники подчеркивали европейский дух его салона («приятности европейской жизни»), а при «квасном» патриоте Николае I - привя­занность к русскому старинному укладу: на масле­ничной неделе, по русскому обычаю, у Олениных за столом бывало до 17 сортов блинов, любимым напитком стал квас²⁷¹⁴.

В 1814 г. вдова М.Н. Муравьева Е.Ф. Муравьева купила трехэтажный дом на Фонтанке, 25. С ней поселились сыновья - Н.М. и А.М. Муравьевы, побочный сын М.Н. Муравьева гравер Н.И. Уткин и племянник Екатерины Федоровны К.Н. Батюшков. Постоянными гостями стали П.А. Вяземский, Н.И. Гнедич, В.А. Жуковский, О.А. Кипренский, И.А. Крылов, А.С. Пушкин, П.Ф. Соколов, Ф.П. Толстой. Порой они оказывались в одной компании с друзьями молодых Муравьевых - А.Ф. Бриггеном, М.С. Луниным, М.Ф. Митьковым, С.И. и М.И. Муравьевыми-Апостолами, А.И. и Н.И. Тургеневыми, П.Я. Чаадаевым, И.Д. Якушкиным и др. В праздничные дни за стол садилось до 70 человек. Общение обычно выливалось в жаркие политические и эстетические споры.

В 1816 г. в Петербург переехала семья Карамзиных. Московские патриоты, они тя­жело привыкали к северной столице. По приказу императора им отвели летний дом Царском Селе²⁷¹⁵. Осенью 1818 г. по приглашению Е.Ф. Муравьевой они заняли третий этаж ее особняка и прожили здесь до 1823 г. Вскоре возник салон Карамзиных, где появлялась та же публика, что у Муравьевых и Олениных. Душой салона была жена историка Е.А. Карамзина^. Здесь никогда не играли в карты. Беседы, как правило, касались светских тем, литературы, искусства. Николай Михайлович редко присоединялся к гостям. Он был на вершине славы, но к 1820 г. почувствовал охлаждение гостей к его дому. Причиной были монархические воззрения историка. Он написал императору записку, в которой резко выступил против восстановления независимости Польши²⁷¹⁶. Столь же пагубным он считал ограничение самодержавной власти: «Дать России кон­ституцию - в модном смысле есть нарядить какого-нибудь важного человека в гаерское платье <…> Россия не Англия, даже и не Царство Польское <…> Самодержавие есть душа, жизнь ее»²⁷¹⁷. Его лояльность режиму император отметил распоряжением печатать «Историю государства Российского» без прохождения цензуры²⁷¹⁸. Карамзин получил чин статского советника²⁷¹⁹, орден св. Анны 1 ст.²⁷²⁰, был избран почетным членом Академии Наук (1818)²⁷²¹.

К Никите и Александру Муравьевым, чей покойный отец был близким другом Карамзина, историк относился как к собственным детям. Ему не нравилось их вольнодумное окружение и не доставило радости, когда «Никитушка» принес тетрадь со своими возражениями на концепцию «Истории государства Российского». Карамзин ее взял, рассчитывая «утереть нос» 23-летнему юнцу, но обнаружил равного оппонента^, убежденного конституционалиста и противника крепостничества. Методологическому принципу Карамзина «история принадлежит царю» Муравьев противопоставил принцип «история принадлежит народам»²⁷²². Скрепя сердце, историк дал согласие на публикацию замечаний (записка Н.М. Муравьева не могла быть опубликована и распространя­лась в списках). Отношения с «мальчишками»-«скороспелками» охладели. В 1823 г. Карамзины переехали во флигель построенного А.Д. Захаровым Мижуева дома (Моховая, 41), где семья историка прожила до 1832 г. Непросто складывались отношения с Пушкиным²⁷²³. Карамзин считал декабристов государственными преступниками, но понимал, что их преступление порождено бескорыстной любовью к Отечеству. Он писал Николаю I, умоляя смягчить участь повстанцев. В его семье царила атмосфера человеческого сочувствия арестованным. Ему посчастливилось умереть 22 мая 1826 г., не дожив до приговора и казни декабристов.

Оппоненты Карамзина находили приют в особняке кн. Е.И. Голицыной («Princesse Nocturne») на Большой Миллионной, 30, который стал оазисом ночной жизни светского Петербурга. Она едко иронизировала по поводу пиетета историка к коронованным особам, но в отличие от декабристов, не допускала возможности насилия по отношению к ним. Карамзин с раздражением называл Голицыну «Пифией». Черты ее личности и обстоятельства биографии известны по воспоминаниям П.А. Вяземского²⁷²⁴ и работам исследователей (И. Кубасов, И.С. Чистова). Салон Голицыной «был артистически украшен кистью и резцом лучших современных российских художников», в том числе портретами хозяйки работы Й. Грасси, Э. Виже-Лебрен, А.Е. Егорова. Ее гостиная, обладала какой-то таинственной аурой, соответствующей общественному реноме хозяйки^. В 1815-1816 гг., пу­тешествуя по Европе, Голицына сблизилась с М.Ф. Орловым, М.С. Воронцовым, С.И. Тургеневым. С этого времени ее салон стал резко отличаться от остальных: главным предметом бесед здесь были вопросы политики. Представители высшего света (кн. И.А. Гагарин, гр. В.В. Мусин-Пушкин и др.) идейно сталкивались с либералами (М.С. Воронцов, С.И. Тургенев и др.) и декабристами (Н.И. Тургенев, М.Ф. Орлов, М.С. Лунин и др.). Сама княгиня была «конституциалисткой», понимая, что только правовое государство способно предотвратить грядущие социальные потрясения. В дискуссиях принимали участие К.Н. Батюшков, П.А. Вяземский, В.А. Жуковский, И.И. Коз­лов, А.С. Пушкин, актриса французской труппы Л. Фюнель. Пушкин прислал Голицыной рукописный экземпляр оды «Вольность», который способен был упрятать поэта в каземат, окажись он в заинтересованном ведомстве. Княгиня опекала юного Пушкина, пыталась смягчить ему условия ссылки^.

«Благонамеренные» и «поэты 15-го класса», примерно раз в месяц находили приют у С.Д. Пономаревой. Ее салон в доме на Фурштатской, у Таврического сада отличался легкомыслием и аполитичностью. Завсегдатаи называли себя «Сословием Друзей Просвещения» или «С.Д.П.» (в названии и аббревиатуре обыгрывались инициалы хозяйки), но чаще именовали себя «мотыльками», а хозяйку - «попечителем мотыльков». Здесь необходимо было разговаривать в духе изящной словесности, высоко ценился юмор, а прославление красоты и мудрости хозяйки было центральной, если не единственной темой поэтических экспромтов. Очаровательная Софи Поздняк, рано вышедшая замуж за сына откупщика - чиновника А.И. Пономарева, владела четырьмя языками, неплохо рисовала, декламировала стихи (как правило, – присутствующих гостей), играла на фортепиано, пела, танцевала, обладала актерскими способностями. Ее розыгрыши не раз вводили в конфуз новичков^*. Стремясь распространить свою славу за пределы салона, Пономарева сумела завлечь к себе Е.А. Баратынского, К.Н. Батюшкова, Ф.В. Булгарина, А.Х. Востокова, Н.И. Гнеднча, Н.И. Греча, А.А. Дель­вига, А.А. Жандра, А.Е. Измайлова, А.Д. Илличевского, П.А. Катенина, О.А. Кипренского, Д.М. и А.М. Княжевичей, И.А. Кованько, К.И. Кольмана, И.А. Крылова, В.К. Кюхельбекера, В.И. Мошкова, Н.Ф. Остолопова, В.И. Панаева, П.А. Плетнева, А.В. Поджио, К.Ф. Рылеева, О.М. Сомова, Б.М. Федорова, П.Л. Яковлева. Но из «мэтров» завсегдатаями стали только влюбленные в хозяйку Дельвиг и Баратынский. Остальные не задерживались, поскольку в своем салоне С.Д.П. выступала высшим художественным экспертом, а для Батюшкова, Востокова, Гнедича, Жандра, Катенина, Кипренского, Крылова, Кюхельбекера ее вкусы оставляли желать много лучшего. Например, о страстно влюбленном в нее посредственном сочинителе идиллий В.И. Панаеве она писала:

Нет, нет - Панаев не поэт!

Скажу на зло, наперекор всех мнений:

Нет, нет, он не поэт — он Гений!

Особой благосклонностью хозяйки пользовался А.Е. Измайлов и его сотрудники. Многое из того, что писалось в альбомы Пономаревой, публиковалось затем на страницах «Благонамеренного». С помощью «С.Д.П.» Измайлов имел материал для заполнения своего журнала, а Пономарева – рекламу своего салона и своей особы.

«Princesse Nocturne» принимала у себя дам, но не любила их общества, поскольку слишком возвышалась над ними интеллектуально^**. «Покровительница мотыльков» женщин не принимала вообще. Это разрушило бы смысл ее салона: быть для каждого единственным объектом поклонения, «возбуждая своим утонченным участием и нескромными телодвижениями чувственность каждого»²⁷²⁵. «Она своим тонким кокетством умела возбу­дить страсть, но останавливала ее и... пред­лагала чистую дружбу. Ей нужно было безусловное поклонение всех. Обольстить, победить и посмотреть насмешливо на результаты обольще­ния <…> Первое условие хозяйки литературного салона - ей писать можно, но нельзя ждать эпистолярного ответа. <…> Софи могла читать письма, дневники и стихи, посвященные ей, она хва­лила их содержание и слог, создавала в изящной форме ли­тературный анализ. А бедные влюбленные все ждали ответа на чувства. Все, кто окружал хозяйку салона, приобретали опыт в выражении чувств и эмоций, но надежды на взаимность то возгорались от мимолетно брошенного намека, то затухали вовсе от холодного и полного невнимания»²⁷²⁶. «Краснеть от зависти ты женщин заставляешь / И от стыда мужчин, со всем уменьем их», - писал О.М. Сомов^. В доме Пономаревых жила итальянка Тереза - наперс­ница хозяйки. Основная ее задача состояла, видимо, в том, чтобы своим внешним безобразием подчеркивать женскую привлекательность С.Д.П.

Известностью и уважением пользовался салон А.А. Воейковой. В 1820 г. Воейковы перебрались из Дерпта в Петербург, и по предложению В.А. Жуковского поселились вместе. В столице Воейков сблизился с Гречем, Блудовым, Тургеневыми. А.И. Тургенев помог ему получить должность в департаменте духовных дел, а Н.И. Греч сделал соредактором «Сына отечества» и выхлопотал место преподавателя русской словесности в Артиллерийском училище. Появились деньги, что позволило Воейковым открыть в 1822 г. салон (Невский пр., 64), где, по свидетельству А.И. Тургенева, «ежедневно и ежечасно» собирались «литераторы всех расколов и всех наций, художники, музыканты», постоянно звучала поэзия и обсуждались литературные новинки. Помимо В.А. Жуковского, частыми гостями были Е.А. Баратын­ский, Н.А. Бестужев, Ф.В. Булгарин, Н.И. Гнедич, Н.И. Греч, А.А. Дельвиг, Н.М. Карамзин, И.И. Козлов, Л.С. Пушкин, Д.И. Языков, А.И. и Н.И. Тургеневы, которых хозяин окрестил «братьями Гракхами». В определенном смысле хозяйка – младшая сестра платонической возлюбленной Жуковского Маши Протасовой (Мойер), была антиподом С.Д.П., обезоруживая кротким обаянием ангела. Она много читала, переводила, собрала об­ширную библиотеку на разных языках, занималась рисованием, музыкой, обладала литературным дарованием. К «миленькому Сандрочке» Жуковский питал братскую любовь, с нее писал образ Светланы, ей посвятил «Двенадцать спящих дев». А.И. Тургенев и И.И. Козлов были влюблены в нее тихо и безнадежно, Д.И. Языков от любви сходил с ума, Е.А. Баратынский называл своей «музой-вдохновительницей», но она хранила жертвенную верность негодяю-мужу, а тот в присутствии гостей унижал ее^. Петербургский климат и выходки Воейкова оказались гибельными для «Светланы». В 1826 г. она уехала на лечение в Италию и менее чем через три года скончалась в Ливорно.

Главным театральным салоном страны был «чердак» А.А. Шаховского в верхнем этаже дома Клеопина на Средней Подьяческой (Малая Подьяческая, 12). Ежедневно по вечерам «тут можно было увидеть и литератора, и артиста, и даровитого актера, и хорошенькую актрису, и шалуна офицера, а иногда и ученого академика»²⁷²⁷. Гостей встречал «довольно засаленный»²⁷²⁸ лакей Макар, а новичков и одиноких посетителей «убалтывала» гражданская жена князя - Е.И. Ежова, которая, по мнению П.А. Каратыгина, «много вредила ему в общественном мнении». Постоянными гостями были Д.Н. Барков, Д.Н. Бегичев, А.А. Бестужев, отец и сыновья Всеволожские, А.С. Грибоедов, А.А. Жандр, П.А. Катенин, М.Е. Лобанов, Я.Н. Толстой, Н.И. Хмельницкий, запросто бывали представители высшего света, в том числе генерал-губернатор М.А. Милорадович, перед которым хозяин явно заискивал. Интеллектуальный тон и эстетические приоритеты задавал «триумвират»: Катенин–Грибоедов–Шаховской. Во многом благодаря этому общению Грибоедову в «Горе от ума» удалось гениально соединить серьезность и глубину Катенина с юмором и живостью Шаховского. В декабре 1818 г. П.А. Катенин привез на «чердак» А.С. Пушкина по его просьбе. Поэта радушно приняли, читали и восторженно хвалили его произведения («один из лучших вечеров моей жизни; помнишь?.. На чердаке князя Шаховского»²⁷²⁹). После распада «Арзамаса» «чердаки» стали для поэта продолжением «школы литературного товарищества». Он посещал их ежедневно. «Триумвират» видел в нем гения, но юного, которого допустимо поучать²⁷³⁰. Это задевало его самолюбие, и с возникновением «Зеленой лампы» он перешел туда.

На «чердаке» велись беседы, кипели споры о театре и искусстве, завязывались романы, читались произведения гостей, ставились сценки из спектаклей, в которых любители оказывались партнерами знаменитых и начинающих артистов. Хозяин продолжал штамповать «комедий шумный рой», и как постановщик драматических жанров в то время не имел равных. Пока он заведовал репертуарной частью, на столичной сцене были представлены классицистические трагедии с тираноборческими мотивами. Это не соответствовало настроениям начальства, потому увольнение князя в 1818 г. добавило к его репутации ореол оппозиционера. В 1821 г. А.А. Майков вновь пригласил Шаховского в Дирекцию, где тот проработал до 1824 г. «Чердак» все это время функционировал, являясь студией для воспитанников Театрального училища и молодых актеров. Для них Шаховской был наставником, покровителем и внимательным другом^. В 1815 г. он помог вернуться на сцену М. Вальберховой, ему обязаны карьерой Л. Дюр, А. Ко­лосова, М. Азаревичева, В. Каратыгин. В январе 1822 г. ради М.И. Вальберховой, которая, потеряв отца, должна была содержать братьев и сестер, Шаховской, отбросив обиды, поехал на поклон к Е.С. Семеновой и уговорил поучаствовать в бенефисе былой соперницы. Шаховской сыграл решающую роль в увековечении памяти И.А. Дмитревского и оказании помощи его семье. Через своих друзей - экс-«беседчиков» Д.И. Хвостова и А.С. Шишкова князь «надавил» на А.А. Майкова и М.А. Милорадовича. Генерал-губернатор доложил Александру I и тот 13 декабря 1821 г. дал согласие на устройство бене­фиса в честь покойного Дмитревского. Бенефис много раз откладывался, и состоялся в межсезонье - 10 июля 1822 г. исключительно стараниями Шаховского. Князь привлек к участию «звезд» русской драматической и оперно-балетной трупп. Вырученные 3500 руб.²⁷³¹ пошли на сооружение надгробного памятника. ИРА собрала своему покойному члену 2700 руб.; Мария Федоровна добавила к этой сумме 300 руб.; а 3000 руб. от императора «долго не были получены из кабинета»²⁷³². Таким образом, взнос частного сектора русской художественной культуры был самым крупным, что адекватно отразило его культурно-историческую роль.

Домашние спектакли и дружеские вечеринки устраивались также на квартире Каратыгиных в доме Голидея. Их постоянными участниками были семейст­ва Вальберхов и Колосовых, а зрителями - профессиональные актеры, Шаховской, Катенин и лица из их окружения, в том числе А.С. Пушкин, который, по свидетельству А.М. Колосовой (Каратыгиной) был здесь «своим». Домашние спектакли ставились также у М.Н. Загоскина. Их оформляли братья Брюлловы, а участниками бывали И.А. Крылов, Н.И. Гнедич, В.А. Жуковский, К.Н. Батюшков, братья Бестужевы.

Одним из оазисов духовной жизни Петербурга (1817-1824) и Москвы (1824-1826) являлся салон кн. З.А. Волконской²⁷³³. Дочь «московского Аполлона» - кн. А.М. Белосельского-Белозерского, она получила отличное домашнее образование. Петь ее учил А. Буальдье, а Дальмас посвятил ей издание романсов²⁷³⁴. К ней благоволил Александр I. Вместе с мужем - егермейстером кн. Н.Г. Волконским княгиня сопровождала императора в заграничных походах, на дипломатических конгрессах, была влиятельной «светской львицей» России и Европы. «…дом этот скоро сделался центром умственной и артистической жизни “грибоедовской Москвы”. Красота, ум и образование княгини, ее чудный контральтовый голос и особый, присущий ей дар привлекать к себе сердца собирали на ее музыкально-литературные вечера и театральные представления не только московскую знать, но и профессоров, художников и музыкантов. Она была избрана в почетные члены Общества истории и древностей российских; восторженными поклонниками ее были Пушкин, приславший ей свою поэму “Цыганы” с известным стихотворением “Среди рассеянной Москвы”, и Мицкевич, посвятивший “северной Коринне” одно из лучших своих стихотворений – “Греческая комната”. Страстно влюблен был в нее молодой рано умерший поэт Д. В. Веневитинов²⁷³⁵».

В 1815-начале 1830-х гг. «лабораторией» европейского искусства вновь стала Италия, где подолгу жили представители разных национальных школ и художественных ориентаций, проходили интернациональные выставки, артистические кафе были ареной дружеских попоек и эстетических дискуссий. Позиции романтиков (Д.-Г. Байрон, Стендаль, Н. Паганини, Т. Жерико) были сильны на севере и юге Италии, а Рим оставался оплотом академистов (А. Канова, Б. Торвальдсен, В. Каммучини). К ним ходили на поклон все русские художники – ученики старинных единомышленников и собутыльников этой троицы - А.Е. Егорова, В.К. Шебуева, В.И. Демут-Малиновского. Ампирно-романтический лагерь представляли часто наезжавший в Италию И.-В. Гете, Ж.-О.Д. Энгр и австро-немецкие художники «назарейцы». В 1817-1822 гг. семья Волконских едва ли не каждое лето проводила в Италии. Их дом близ площади Иоанна Латеранского с видом на римскую Кампанью стал средоточением духовной жизни «русского Рима». На вечерах, в театрах, в кафе «Греко», на карнавалах и званых обедах русские держались тесной веселой компанией, которую в разное время представляли П.В. Басин, К.Н. Батюшков, Ф.А. Бруни, К.П. и А.П. Брюлловы, С.И. Гальберг, В.А. Глинка, Н.Е. Ефимов, В.А. Жуковский, О.А. Кипренский, М.Г. Крылов, Ф.М. Матвеев, Б.И. Орловский, К.А. Тон, С.Ф. Щедрин. С.И. Гальберг вспоминал: «Когда мы, русские пенсионеры, стали с ней познакомее, она начала приглашать нас на свои музыкальные вечера, что здесь, в Риме, называется приглашать в академию. Мало-помалу эти музыкальные вечера превратились в оперу, и мало-помалу мы сами из зрителей превратились в актеров»²⁷³⁶. Частыми гостями салона кн. Волконской бывали Г. Доницетти, Д. Россини, Б. Торвальдсен, В. Камуччини, О. Верне. Волкон­ская имела много родных и друзей среди декабристов. После подавления восстания она открыто выражала свое сочувствие восставшим и попала под тайный надзор полиции. Она переселилась в Италию, перешла в католичество и стала святой (beata) католической церкви.

Архитекторы и мастера изобразительного искусства собирались у видного коллекционера и мецената, крестника Екатерины II А.Р. Томилова²⁷³⁷ в доме на Второй Спасской (ул. Рылеева, не сохранился) и в усадьбе Успенское, на берегу Волхова близ Ладоги. Некоторые русские художники и заезжие иностранцы проживали у Томиловых месяцами. Коллекция А.Р. Томилова включала работы Рембрандта, Рубенса, Риберы, Тьеполо, а вкусы склонялись к романтизму. Совместно с М.В. Войтенко А.Р. Томиилов сочинил незаконченный трактат «Мысли о живописи и эстетика Юнга»²⁷³⁸. Он и члены его семьи дружили с И.А. Крыловым, В.А. Перовским, семействами Мордвиновых, Толстых, Философовых. У него бывали В.Л. Боровиковский, К.П. Брюллов, А.Г. Варнек, А.Г. Венецианов, А.Е. Егоров, Д. Кваренги, О.А. Кипренский, А. О. Орловский, К.-Х. Рейхель, Ж.-Ф. Тома де Томон, В. А. Тропинин, А.В. Тыранов, А.Ф. Чернышев. Коллекция Томилова считалась крупнейшим частным собранием современных русских мастеров, которым хозяин давал не только приют, но дружеский со­вет, отеческую и материальную поддержку.