Франция

Жан де Лафонтен (1621-1695)

Басни

Лисица и аист

Лиса, скупая от природы,

Вдруг хлебосолкой затеяла прослыть.

Да только как тут быть,

Чтоб не вовлечь себя в излишние расходы?

Вопрос мудрен – решит его не всяк,

Но для Лисы такой вопрос пустяк:

Плутовка каши жидкой наварила,

Ее на блюдо тонко наложила,

И Аиста зовет преважно на обед.

На зов является сосед,

И оба принялись за поданное блюдо.

Ну, кашка хоть куда! Одно лишь худо,

Что Аист есть так не привык:

Он в блюдо носом тык да тык,

Но в клюв ему ни крошки не попало;

А Лисанька меж тем в единый миг

Всю кашу языком слизала.

Вот Аист в свой черед,

Чтоб наказать Лису, а частью для забавы,

Ее на завтра ужинать зовет.

Нажарил мяса он, сварил к нему приправы,

На мелкие кусочки накрошил

И в узенький кувшин сложил.

И в узенький кувшин сложил.

Меж тем Лиса, почуяв запах мяса,

Пришла голодная, едва дождавшись часа,

И ну, что было сил,

Давай вокруг стола юлить и увиваться

И щедрости соседа удивляться.

Но лесть ей тут не помогла:

По клюву Аисту кувшин пришелся впору,

У гостьи ж мордочка была чресчур кругла...

И жадная Кума ни с чем, как и пришла,

Поджавши хвост, к себе убралась в нору.

Пер. Г-та

Осел в львиной шкуре

Осел, прикрывшись львиной шкурой,

Страх наводил на всех людей:

Тупой Осел своей фигурой

Изображал царя зверей.

Но кончик уха, что торчал,

Его обман изобличал.

Тогда погонщик без стесненья

Погнал его, как всех ослов.

Глупцы шептали в изумленье:

«Он не боится даже львов!»

Хоть все знакомы с этой сказкой,

Но сколько видим мы людей,

Которые Осла под маской

Считают львом, царем зверей...

И в жизни красота роскошного доспеха –

Три четверти успеха.

Пер. А . Зарина

Поселянин и змея

Эзоп нам говорит в одном повествованье

О Поселянине одном,

Который добротой и чувством состраданья

Был наделен щедрее, чем умом.

Зимою, обходя вокруг своих владений,

Окоченелую дрожащую Змею,

Полузамерзшую он видит на краю

Дороги брошенной: лишь несколько мгновений

Ей остается жить. Не думая о том,

Какое ждет его за это воздаянье,

Продрогшую Змею к себе несет он в дом,

И, положив ее пред очагом,

Употребляет все старанья,

Чтоб оживить ее и ей вернуть дыханье.

Но под влиянием тепла,

Едва в себя она пришла,

Как пробудилась в ней и злоба с жизнью вместе.

Свист испустив, Змея на месте

Вдруг извивается кольцом,

И на того бросается коварно,

Кто благодетелем, спасителем, отцом

Был для нее. «За все неблагодарна,

Вот как ты платишь мне! Умри!» -

Воскликнул он, по праву возмущенный.

Топор занес он заостренный –

И из одной Змеи мгновенно сделал три

Двумя ударами: хвост, голову и тело.

Напрасно ползает разрубленный червяк –

Срастись не может он никак.

Быть милосердным без предела,

Конечно, следует, но весь вопрос: к кому?

Неблагодарному помочь – плохое дело:

Погибель суждена в конце концов ему.

Пер. О. Чюминой

Похороны львицы

У Льва жена скончалась.

Тут всякое зверьё

К царю отвсюду собиралось,

Чтоб выразить ему сочувствие свое,

С которым лишь больней утрата.

Во все леса, во все концы

Помчалися гонцы,

Что погребение последует тогда-то

И там-то; где жрецы

Места в процессии поделят меж зверями,

Составив церемониал.

Не шутка, если все стеклись – судите сами.

Царь плакал и стенал

И стоном оглашал пещеру

(Иного храма нет у львов);

Ревел, по царскому примеру,

Придворный штат на тысячи ладов.

Я описал вам двор, где все царю послушны:

Мрачны иль веселы, то вовсе равнодушны,

То пылки ко всему, чего захочет он;

По крайности, в лице должна быть эта мина.

Народ – изменчивый всегда хамелеон,

Он – обезьяна властелина,

Все прихотью царя здесь дышат и живут;

Простые пешки – здешний люд.

Но возвратимся к басне снова.

Не плакал лишь Олень: за слабого сурово

Смерть мстила; приняла царица должный суд,

Сгубив его жену и сына дорогого.

Олень не плакал. Льстец к царю явился тут

С доносом, что Олень над скорбью всех смеялся.

Ужасен в гневе Царь, глаголет Соломон;

Ужасный, если Лев-владыка возмущен.

Но, впрочем, мой Олень читать не обучался.

Царь рек: «Тебе смешно, о жалкий сын лесов!

Ты не рыдаешь, вняв стенаньям голосов

До тела грешного священными когтями

Не прикоснулся я... Эй, волки! отомстить

Скорее за меня! изменника убить

Пред отчими холмами!»

«Помилуй, Государь! – вскричал Олень. – Теперь

Дни плача минули, напрасна грусть, поверь:

Почившая в цветах великая царица,

Кого безвременно похитила гробница,

Вся лучезарная в пути явилась мне.

Ее узнал я. В тишине

«Друг! – молвила она. – Теперь к богам иду я;

Пусть не велят тебе рыдать, по мне горюя:

Вкусила тысячи я наслаждений здесь,

Познала радости блаженного чертога.

Пусть царь и погрустит немного, -

Мне это нравится...» - Тут двор воскликнул весь:

«Вот откровение! Вот чудо!» И дарами

Осыпан был Олень тогда.

Владык вы тешьте сказочными снами

И ложь приятную курите им всегда.

Пусть сердце их кипит негодованьем, - верьте

Приманку скушают, и вы – их друг до смерти.

Пер. П. Порфирова

Jean de La Fontaine

Le Corbeau et le Renard

Maître Corbeau, sur un arbre perché,

Tenait en son bec un fromage.

Maître Renard, par l’odeur alléché,

Lui tint à peu près ce langage :

« Hé ! bonjour, Monsieur du Corbeau.

Que vous êtes joli ! que vous me semblez beau !

Sans mentir, si votre ramage

Se rapporte à votre plumage,

Vous êtes le Phénix des hôtes de ces bois. »

A ces mot le Corbeau ne se sent pas de joie ;

Et pour montrer sa belle voix.

Il ouvre un large bec, laisse tomber sa proie.

Le Renard s’en saisit, et dit : « Mon bon Monsieur,

Apprenez que tout flatteur

Vit aux dépens de celui qui l’écoute :

Cette leçon vaut bien un fromage, sans doute. »

le Corbeau, honteux et confus,

Jura, mais un peu tard, qu’on ne l’y prendrait plus. »

Иван Андреевич Крылов

Ворона и лисица

Уж сколько раз твердили миру,

Что лесть гнусна, вредна, но только все не впрок,

И в сердце льстец всегда отыщет уголок.

Вороне где-то Бог послал кусочек сыру;

На ель ворона взгромоздясь,

Позавтракать былó совсем уж собралась,

Да позадумалась, а сыр во рту держала.

На ту беду Лиса близёхонько бежала;

Вдруг сырный дух Лису остановил:

Лисица видит сыр, Лисицу сыр пленил.

Плутовка к дереву на цыпочках подходит;

Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит,

И говорит так сладко, чуть дыша:

«Голубушка, как хороша!

Ну что зашейка, что за глазки!

Рассказывать, так, право, сказки!

Какие перышки! какой носок!

И, верно, ангельский быть должен голосок!

Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица,

При красоте такой и петь ты мастерица, -

Ведь ты б у нас была царь-птица!»

Вещуньина с похвал вскружилась голова,

От радости в зобу дыханье сперло, -

И на приветливы Лисицыны слова

Ворона каркнула во все воронье горло:

Сыр выпал – с ним была плутовка такова.

Жан де Лабрюйер (1645-1696)

Из книги «Характеры»

О Корнеле и Расине

...Корнель подчиняет нас мыслям и характерам своих героев. Расин приноравливается к нам. Один рисует людей такими, какими они должны были бы быть, другой – такими, как они есть; героями первого мы восхищаемся и находим их достойными подражания; в героях второго обнаруживаем свойства, известные нам по нашим собственным наблюдениям, чувства, пережитые нами самими. Один возвышает нас, повергает в изумление, учит, властвует над нами; другой нравится, волнует, трогает, проникает в душу. Первый писал о том, что всего прекраснее, благороднее и сильнее в человеческом разуме, второй – о том, что всего неотразимее и утонченнее в человеческих страстях. У одного – наставления, правила, советы, у другого – пристрастия и чувства. Корнель овладевает умом, Расин потрясает и смягчает сердце. Корнель требовательнее к людям, Расин их лучше знает. Один, пожалуй, идет по стопам Софокла, другой скорее следует Еврипиду.

Франсуа де Ларошфуко (1613-1680)

Из книги «Максимы»

Эпиграф: Наши добродетели – это чаще всего искусно переряженные пороки.

•Великие исторические деяния, ослепляющие нас своим блеском и толкуемые политиками как следствие великих замыслов, чаще всего являются плодом игры прихотей и страстей...

•Человеку нередко кажется, что он владеет собой, тогда как на самом деле что-то владеет им; пока разумом он стремится к одной цели, сердце незаметно увлекает его к другой.

•Мы ничего не раздаем с такой легкостью, как советы.

•Старики потому так любят давать хорошие советы, что уже не способны подавать дурные примеры.

•Не будь у нас недостатков, нам было бы не так приятно замечать их у ближних.

•Люди не могли бы жить в обществе, если бы не водили друг друга за нос.

•Добродетели теряются в своекорыстии, как реки в море.

•Если судить о любви по обычным ее проявлениям, она больше похожа на вражду, чем на дружбу.

•Лесть – это фальшивая монета, которая имеет хождение только из-за нашего тщеславия.

•Истинно благородные люди никогда ничем не кичатся.

•Люди слабохарактерные не способны быть простодушными.

•Люди недалекие обычно осуждают все, что выходит за пределы их понимания.

•Настоящая дружба не знает зависти, а настоящая любовь – кокетства.

•Важнейший признак высоких добродетелей – от самого рождения не знать зависти.

•Хитрость – признак недалекого ума.

•Нет ничего глупее желания всегда быть умнее всех.

•Мы всегда любим тех, кто восхищается нами, но не всегда любим тех, кем восхищаемся мы.

•Не доверять друзьям позорнее, чем быть ими обманутыми.

•Бесстрашие – это необычайная сила души, возносящая ее над замешательством, тревогой и смятением, порождаемыми встречей с серьезной опасностью. Эта сила поддерживает в героях спокойствие и помогает им сохранять ясность ума в самых неожиданных и ужасных обстоятельствах.

•Ясный разум дает душе то, что здоровье – телу.

Блез Паскаль (1623-1662)

Из книги «Мысли»

•Чем умнее человек, тем больше своеобычности он находит во всяком, с кем общается. Для человека заурядного все люди на одно лицо.

•Хороший острослов – дурной человек.

• [О себялюбии, из фрагмента] ...человек – это сплошное притворство, ложь, лицемерие не только перед другими, но и перед самим собой...

•Противоречия. – Человек по своей натуре доверчив, недоверчив, робок, отважен.

•Человек несомненно сотворен для того, чтобы думать: в этом и главное его достоинство, и главное дело жизни, а главный долг в том, чтобы думать благообразно. И начать ему следует с размышлений о себе самом, о своем создателе и о своем конце.

Но о чем думают люди? Вовсе не об этом, а о том, чтобы поплясать, побряцать на лютне, спеть песню, сочинить стихи, поиграть в кольцо и т.д., повоевать, добиться королевского престола, и ни на минуту не задумываются над тем, что это такое: быть королем, быть человеком.

•Суета сует. – Люди живут в таком полном непонимании суетности всей человеческой жизни, что приходят в полное недоумение, когда им говорят о бессмысленности погони за почестями. Ну не поразительно ли это?

•Чувствительность человека к пустякам и бесчувственность к существенному – какая страшная извращенность!

•Две крайности: зачеркивать разум, признавать только разум.

•Из-за людского сумасбродства самое неразумное подчас становится разумным...

•Тирания – это желание властвовать, всеобъемлющее и не признающее никаких законов...

•Инстинкт и разум – признаки двух различных сущностей.

•Междоусобица разума и страстей в человеке. Будь у него только разум... Или только страсти... Но, наделенный и разумом и страстями, он непрерывно воюет сам с собой... Поэтому он всегда страдает, всегда разрываем противоречиями.

•...Обратим любовь на существо, которое, не будучи нами, живет во всех нас без исключения. Но в мироздании есть лишь одно такое существо. Царство Божие в нас самих, всеобщее благо в нас самих, оно – и мы сами, и не мы.

•Человек – всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он – тростник мыслящий. Чтобы его уничтожить, не надо всей Вселенной: достаточно дуновения ветра, капли воды. Но пусть даже его уничтожит Вселенная, человек все равно возвышеннее, чем она, ибо сознает, что расстается с жизнью и что слабее Вселенной, а она ничего не сознает.

Итак, все наше достоинство – в способности мыслить. Только мысль возносит нас, а не пространство и время, в которых мы – ничто. Постараемся же мыслить достойно: в этом основа нравственности.