2. Самосознание господина. Институт рабства

Древнее общество не задумывается над правовым положением индивида. Выделяется только первенец. Всех остальных отличает личная свобода или несвобода. Но и этот критерий — настоящая пропасть, которая разделяет между собой людей.

2.1. Патриархальное и эндогенное рабство

Рабство известно всем народам. Но следует отличать патриархальное долговое рабство, от экзогенного — эксплуатации военнопленных.

Патриархальное рабство

Библейские свидетельства

Ко времени Исхода относится запечатленная Библией норма: «Если купишь раба Еврея, пусть он работает шесть лет; а в седьмой пусть выйдет на волю даром»⁷⁰. Об этом же говорит и Второзаконие: «Если продастся тебе брат твой, Еврей или Евреянка, то шесть лет должен он быть рабом тебе, а в седьмый год отпусти его от себя на свободу».⁷¹

Патриархальное, долговое и экзогенное рабство имеют между собой глубокие качественные расхождения. Только эксплуатация иноплеменников, на которых не распространяются ни правовые, ни нравственные ограничения, может рассматриваться как рабство в строгом смысле этого страшного понятия. Патриархальная же долговая кабала, сколь несправедливым по отношению к обездоленным это бы ни показалось, являет собой ничто иное, как первые неразвитые формы найма. Ведь очень часто человек вполне добровольно отдает себя в кабалу, расплачиваясь за долги.

Именно эти формы трудовых отношений подготавливают почву для самого жестокого и бесчеловечного института, порождаемого цивилизацией, но все же рабства здесь не больше, чем в другом, пережившем тысячелетия, институте, который в просторечии именуется «вербовкой». Собственно же рабство порождается только античным городом, возникающим на самой периферии древних империй Востока, и вот уже это порождение влечет за собой демократизацию его государственного

2.2. Переходная форма рабства

Переходной формой между долговым и экзогенным является закабаление чужеплеменников.

В античном мире лично свободный чужеземец не имел в чужой общине не только никаких политических гарантий, но и правоспособности в сфере частного права, то есть не признавался субъектом ни семейных, ни имущественных правоотношений. Более того, в древнейшие времена где-то на подсознательном уровне он вообще рассматривался как носитель враждебного начала, имущество которого могло быть в любой момент захвачено, а сам он обращен в рабство. Течение времени лишь цивилизует инстинктивное отторжение человеком всего иноприродного и обставляет его известной условностью. Так, в Афинах, где в эпоху расцвета насчитывалось порядка 10 тысяч метеков (в расчет принимаются, конечно же, только главы семей), любой иностранец, не уплативший особый налог, мог быть обращен в рабство вместе с семьей, а его имущество подлежало конфискации в пользу города.

Вероятно, здесь проявляется действие общего закона, который зарождается вместе с формированием этнической самоидентификации человека. Именно его следствием является восприятие любого пришельца существом, которому покровительствуют чужие враждебные силы, «не нашим», а значит, уже самим своим присутствием здесь источающим какую-то скрытую угрозу. Это объективное обстоятельство и лишает его защиты принимающей общины, иначе говоря, ставит вне закона.

В сущности, это специфическая форма самозащиты рода; здесь нельзя видеть проявление какого-то грабительского инстинкта, все объясняется просто и логично; обладай мы тотемным менталитетом того времени, нам несомненно обнаружилась бы во всем этом высшая справедливость. Но даже и там, где древняя психология отходит в прошлое, невнятные, но от этого не менее властные запреты остаются, ибо на месте враждебного тотема появляются сонмища чужеплеменных богов, не всегда покровительствующих принимающей чужеземца общине. Здесь можно провести аналогию с собакой. Приблудную собаку никем не возбраняется посадить на цепь, и мы даже не задумаемся над тем, что человек посягает на какие-то суверенные собачьи права. Больше того, мы видим здесь даже род гуманизма — ведь она поступает под нашу защиту, получает пищу и кров, наконец, обретает возможность исполнить свое природное назначение — служить человеку. Но и стоящий вне «нашего» закона иноплеменник, становясь рабом, обретает и кров, и стол, и определенную защиту. А часто (если верить Аристотелю) получает счастливую возможность соединить свою судьбу с судьбой того, кто способен думать и принимать решения за него. Словом, и здесь можно разглядеть род благодеяния и филантропии — ведь в другом месте пришельца могут просто убить.

Развитие общества, приводит к необходимости более тонкой градации правосостояний индивида. Приводит к этому и тот факт, что обладателем рабов становится уже не глава фамилии, но практически каждый, кто способен владеть оружием.