Глава I

ибисах, обезьянах и многом другом, еще более нелепом, что неизвестно как проползло к нам из Египта и заполнило все небо, мне и говорить стыдно» ⁵. Однако этот классический «пафос», пронизанный у Лукиана глубокой иронией и в от­ношении самих исконных обитателей Олимпа, был, конеч­но, чужд разноплеменным гражданам огромной Римской империи. Сами боги эллинского Олимпа, слишком уж чело­векоподобные и понятные, не могли удовлетворить изощ­рившееся религиозное сознание человека позднеантичного мира, узнавшего о многих таинственных феноменах восточ­ной духовной жизни.

Уже в VII в. до н. э. осуществлялось более или менее регулярное знакомство греков с египетской культурой ⁶, мудростью, религией, которые постоянно вызывали у них благоговейное восхищение (вспомним «Тимей» Платона). Существовали легенды о посещении Египта Пифагором, Ликургом, Платоном. Геродот преклонялся перед величием египетской религии. Плутарх в трактате «Об Исиде и Оси­рисе» не устает восхвалять египетскую религию за глубину и мудрость, присущие ее культу. При этом на первый план он выдвигает не обрядовую, а гносеологическую функцию религии. «Людям, обладающим рассудком, следует искать всех благ у богов, а более всего познания самих богов, на­сколько оно для человека достижимо... Нет ничего выше стремления к истине, в особенности той, которая касается богов и заключает в себе жажду приобщения к божествен­ному началу, так что изучение мудрости является восста­новлением подлинного богослужения» (De Isid. I—2) "'. Пересказав миф об Исиде и Осирисе, Плутарх замечает, что его ни в коем случае не следует понимать буквально, ибо главное значение мифа заключено в его таинственном внут­реннем смысле, раскрывающем глубинные движущие силы мироздания. «... миф Озириса и Изиды,— писал русский философ начала века С. Н. Трубецкой,— является Плу­тарху откровением изначальных божественных потенций, действующих в мировом процессе». Плутарх не отвергает мифы, «как бы ни были они нелепы, а объясняет их как сим­волы философских истин» ⁸.

Официальный Рим равнодушно относился к восточным культам, а к некоторым, наиболее жестоким и изуверским, даже отрицательно, как к грубым суевериям варварских народов. Однако стремление держать в повиновении эти ароды заставляло римлян признавать и даже возводить в ранг государственных наиболее популярные из этих куль­тов. Но еще задолго до того, как многие восточные культы были признаны официальным Римом (в основном в III в. и. э.), они стали популярны в широких кругах римского народа, особенно в среде сильно угнетаемых низов, но так­же и у некоторой части духовно изощренной римской ари­стократии. Чем привлекали к себе греко-римское население империи культы восточных богов и сами эти боги?

В период кризиса и ломки социальных устоев древности, кризиса многих старых духовных ценностей, социальных, нравственных и религиозных идеалов, в период активного взаимопроникновения восточных и западных культур, в период почти закономерной нестабильности всех социально-значимых ценностей, т. е. всего внешнего мира человека, его внимание, все его духовные силы направляются на вдруг открывшийся ему в период поздней античности мир его внутреннего духовного бытия, мир глубинных пережива­ний, неосмысляемых побуждений, стремлений, духовного томления, ярких озарений, блаженства и беспричинных страданий. Возбуждению этих феноменов духовного мира человека во многом способствовали восточные, таинствен­ные, как правило, несуразные с точки зрения здравого смы­сла мистерии и культы, приводившие, однако, своих участ­ников в возбужденное, часто дикое состояние.

Сладостность культового экстатического страдания ос­мыслялась как почти физическое слияние с божеством ^в. Страдание в культовом экстазе как бы очищало и. умиро­творяло человека. Не случайно почти все восточные боги, получившие признание в Империи,— это страдающие, гиб­нущие и воскресающие боги, искупающие своими страдания­ми грехи мира и воскресающие для новой радостной жиз­ни, чего так страстно желали и для себя угнетенные массы

римского мира.

Огромную роль играл в религиозной жизни поздних рим­лян культ персидского бога света и правды Митры, который в Риме почитался как «бог-солнце непобедимый Митра» и был, пожалуй, в религиозной сфере главным и самым серьезным конкурентом Христа ¹⁰. В культе и религии Мит­ры была предпринята одна из наиболее удачных попыток организации на основе эллинистических религий моно­теистической религии, удовлетворявшей потребностям ду-

14