Глава II

низким, простым, недостойным. За истину признается толь ко то, что льстит слуху, за достойное веры — только то, что возбуждает удовольствие. Их интересует несама истина, но ее прикрасы. Они не принимают божественные таинства,, т. к. последние лишены украшений. (Div. inst. V, 1, 15—18)..

С другой стороны, риторская эстетика доходила в этот период часто до полного формализма. Ясно, что в такой си­туации ранним апологетам, блестящим риторам, адвокатам и учителям красноречия пришлось полностью отказаться от своей мирской профессии и, более того, доказывать ее бесполезность в делах постижения высшей истины. Во вре­мена Лактанция ситуация начала меняться. Уже многие высокообразованные граждане греко-римского мира при­няли христианство, уже императоры допускают ко двору христианского учителя красноречия, уже и само христиан­ство в лице своих образованных защитников стало осозна­вать, что горькое лекарство лучше принимается с медом. Именно поэтому «христианский Цицерон» считает возмож­ным и своевременным отказаться от теории своих предше­ственников и поставить красноречие на службу христиан­ской гносеологии. Тем более что последняя, отказываясь часто от формально-логического мышления, искала ему за­мены в образах и фигурах речи, непосредственно воздей­ствующих на эмоциональную, а не на рассудочную сторону сознания.

На первых страницах «Божественных наставлений» Лак-танций, излагая свою методологию, указывает, что он соби­рается использовать в своих целях достижения языческих ученых, как философов, так и риторов. Первых ценит он значительно выше, полагая, что тот, кто учит хорошо жить, достоин большей похвалы, чем тот, кто учит хорошо говорить. Поэтому-то у греков большей славой пользуются философы, чем ораторы, ибо искусство хорошо говорить касается лишь немногих людей, а хорошо жить — всех. Тем не менее и это искусство избранных, которое рань­ше Лактанций, как и все риторы, употреблял часто для поддержания лжи, теперь он считает необходимым исполь­зовать для защиты истины. И хотя истину «можно защи­щать и без красноречия, и многие ее часто так и защищали, все же блеск и изящество речи украшают и в известной ме­ре способствуют сохранению ее, ибо внешне богатая и сия­ющая красотой речь сильнее запечатлевается в умах» (Div.

КУЛЬТУРОЛОГИЯ РАННЕП ПАТРИСТИКИ

111

inst. I, 1, 10). Эту идею поддерживала вся последующая патристика, особенно активно — греческая. Лактанций, развивая свои идеи, писал, что он желал бы иметь дар сло­ва, близкий к цицероновскому красноречию. Две причины есть у этого желания. Во-первых, истина скорее может по­нравиться людям, если она будет сопровождаться красо­тами, которыми ложь обычно обольщает их, и, во-вторых, мне, замечает Лактанций, было бы приятно победить фи­лософов их собственным оружием (Div. inst. ЪЗ_; 1, 2). Од­нако он помнит и идеи своих предшественников и полностью согласен с тем, «что простая и голая истина прекрасна уже сама по себе (per se) и что, украшенная добавленными извне красотами, она [часто] искажается». Поэтому, успокаивает себя Лактанций, я ограничусь моим скромным даром, упо­вая больше на саму истину, чем на свое красноречие (Div.

inst. Ill, 1,3).

Одно из главных обвинений, предъявленных античности христианством, состояло в том, что теория и практика в этой культуре разошлись слишком далеко, что философия, даже и приближаясь иногда к истине, была практически бесполезной, т. к. парила высоко над жизнью, стала абст­рактным умствованием, и даже сами философы не считали нужным выполнять то, к чему призывали в своих трактатах. Главное заблуждение греческой философии апологеты ус­матривали в отрыве ее от жизни, практики, понимаемой ими в особом, специфическом для религиозной культуры, смысле. А «практике» этой религиозной деятельности учи­ли мудрецы с «портика Соломона», что очень импонировало искателям новых путей в греко-римской культуре. Их целью стал синтез знания и действия, мудрости и религии, теории и практики. Религия в своей культовой и нравствен­но-этической деятельности представлялась им сферой прак­тической реализации всей многовековой мудрости челове­чества, поэтому апологеты, особенно последовательно Лак­танций, постоянно возвращаются к проблеме «мудрость —

религия».

Где мудрость и религия, считает он, составляют одно, там та и другая истинны. Как наследник Афин, он уверен, что религия необходимо должна быть просвещенной, по­тому что «мы обязаны знать (обязывает-то многовековая традиция античной философии,— В. Б.), зачем [это] нам и каким образом следует почитать (бога.— В. Б.), и мы дол-

112