Глава II

«Нас считают людьми простыми,— пишет Тертуллиан,— и только такими, а не мудрыми: как будто непременно нуж­но отделять простоту от мудрости, хотя Господь соединил их вместе: «... будьте мудры, как змии, и просты, как голу­би...» *. «Я отдал себя в распоряжение мудрости, проис­ходящей из простоты» (Adv. Vaient. 2). Это также один из важнейших принципов христианства в его борьбе с антич­ной философией. Мудрость признается не философская, не теоретическая, но практическая, обиходная, простая, ко­торую философская мудрость считает часто за глупость. Мудрость и глупость для христиан понятия относительные. И мудрость бывает разной. Одна, как мы помним, происхо­дит из Афин, и совсем иная — с портика Соломона; есть мудрость человеческая, и есть — божественная, которые часто представляются друг другу глупостью. «Как мирская мудрость является глупостью (stultitia) для бога, так и бо­жественная мудрость есть глупость для мира. Но мы знаем, что глупость бога (stultuni dei) мудрее человеческой [муд­рости] и слабость божия сильнее [силы] человеческой ^7и и бог [именно] тогда так предельно велик, когда людям ! является] ничтожным, так предельно благ, когда людям [представляется] не благим, и так предельно един, когда людям [кажется] двойственным или множественным» (Adv. Marc. II, 2). Закон антиномии, противоположения, конт­раста представляется Тертуллиаиу единственно верным, когда речь заходит о соотношении божественной и земной сфер. До логического совершенства его доведет уже на греческой почве Псевдо-Дионисий Ареопагит, но и у Тер-туллиана он звучит предельно ясно. И речь здесь идет не просто об изящных риторических поворотах речи, о краси­вых антиномических формулах, применявшихся античными риторами. Формулы эти имеют у Тертуллиаиа реальное содержательное наполнение. Бог не просто «представлялся» или «казался» первым христианам умаленным, ничтожным, презренным. По христианской традиции он реально умалил себя, унизил до самых глубин человеческой греховности, реально приняв греховную плоть («воплотился») и этим, стремится подчеркнуть Тертуллиан, еще больше выявил свое величие и свою возвышенность, с одной стороны, и, как мы еще увидим, возвысил материю и плоть — с другой.

Мш Яп, 16.— в. Б,

Культурология ранней патристики

Развивая мысль апостола о том, что «глупое мира бог из­брал, чтобы посрамить мудрых» (I Cor. 1,27) ^п, Тертуллиан показывает, что под «глупым» следует иметь в виду веру в рождение Христа во плоти от Девы, его поругание, стра­дания и позорную смерть (De earn. Chr. 4—5). Именно в глупом, позорном, недостойном и постыдном, с точки зре­ния «мирской мудрости», и усматривает Тертуллиан анти­номическую суть новой религии, нового мироощущения. Обращаясь к Маркиону, считавшему тело Христа призрач­ным, а не реальным, Тертуллиан взывал: «Пощади единст­венную надежду всего мира. Зачем ты уничтожаешь позор, необходимый для веры? Все то, что недостойно бога, полез­но для меня. Я спасен, если не стыжусь моего господа.... Сын Божий распят ^п, [мне] не стыдно, потому что это по­стыдно; и умер Сын Божий; [это] вполне вероятно, потому что бессмысленно; и, погребенный, воскрес — это достовер­но, потому что невозможно. Ибо каким образом это в нем могло бы быть истинным, если бы сам он не был истинен, если бы не имел в себе истинно того, что можно распять, умертвить, похоронить и что может воскреснуть, т. е. напол­ненного кровью тела, костяного скелета, связок нервов, сплетения вен, т. е. того, что знакомо с рождением и смертью?». И далее Тертуллиан переходит к утверждению одной из первых формулировок христианского догмата: «Итак, выявление (census) той и другой природ показало нам человека и бога, с одной стороны, рожденного, с дру­гой — нерожденного, здесь — телесного, там — духовно­го, здесь — слабого, а там — пресильного, здесь — уми­рающего, а там — живущего. Это своеобразие [двух] состояний, божественного и человеческого, одинаково ис­тинно в той и другой природе, одинаково достоверно и для духа, и для плоти. Добродетели духа доказали бога, а стра­дания —· человеческое тело. Если добродетели [были] не без духа, то и страдания [были также] не без плоти; если плоть с [ее] страданиями была фиктивной, то тогда и дух с его добродетелями был ложным. Зачем ты разделяешь Христа надвое [своим] ложным учением. Он [только] целым был действительностью (Totus veritas fuit)» (De earn. Chr. 5) ^7;i. Однако и этому усердному ученику с «портика Соло­мона» все-таки часто приходится платить дань «афинской» Диалектике. Забыв о своих антиномических определениях бога, Тертуллиан может вдруг заявить: «...нельзя назвать

Йаа