2. Те же и марио каварадосси.

МАРИО (входя справа и неся в руках материю). Прошу извинить меня, отец Евсевий, я несколько опоздал. (Отдаёт шляпу и плащ Дженнарино, затем всходит на подмостки и драпирует материей манекены, продолжая говорить.) ЕВСЕВ. (складывая свою газету) Я воспользовался вашим отсутствием, ваше сиятельство, и объяснял Дженнарино наши военные операции… МАРИО. А?... ЕВСЕВ. Всё заперто… Мне можно удалиться, ваше сиятельство? МАРИО. Да, да… и ты также можешь уходить, Дженнарино, ты мне не нужен сейчас… ДЖЕН. Слушаюсь, ваше сиятельство… ЕВСЕВ. Ваше сиятельство, потрудитесь задвинуть засов за мной… (Толкая Дженнарино.) Ну, проходи вперёд, лентяй. (Они уходят вправо, Евсевий затворяет за собою дверь.)

3. Марио и анджелотти.

(Марио, оставшись один, сходит с подмостков посмотреть издали, как легли складки драпировки. Затем, насвистывая мотив, взбирается на подмостки и поправляет складки материи, после чего снимает камзол, ставит табурет и собирается начать работать. В эту минуту появляется справа Анджелотти за решёткой, которую он тихо открывает; Марио его не замечает, стоя к нему спиной. Затем он идёт к дверям и прислушивается. В эту минуту Марио, опустившись на колени, чтобы выбрать краски, замечает его.) МАРИО (удивлённый, но не изменяя положения). А!... Что вам?... АНДЖ. (повернувшись) Тсс… Тише, прошу вас… мы тут одни? МАРИО. Да. Слушайте, кто вы такой, чёрт возьми?... Вы проникли сюда, точно злодей… Такие приёмы… АНДЖ. Да, я действительно злодей для известных личностей, но не для вас, если поверить тому, что говорили здесь про вас… МАРИО (сходя с эстрады). Всё это мне не объясняет, кто вы такой… АНДЖ. (решительно) Ну, будь что будет. Я был заключён и бежал из замка св. Ангела. МАР. Вы? АНДЖ. (поспешно) Моё имя, может быть, вам знакомо. В Неаполе я был одним из самых преданных защитников Партенопейской республики, а когда она пала, я бежал в Рим, где меня назначили консулом Римской республики. Она погибла, как и первая. Вы могли видеть на всех проскрипционных листах то имя, которое я ношу: Чезаре… МАР. (с живостью) Анджелотти?... АНДЖ. Да. МАРИО (бежит к дверям и задвигает засов). Зачем вы не сказали мне раньше? АНДЖ. Слава Богу!... Я не ошибся, рассчитывая на вас… МАР. О, конечно, нет. Но каким образом вы укрылись здесь, в этом монастыре? АНДЖ. Я вам всё сейчас расскажу, только, Бога ради, дайте мне несколько капель вина… Со вчерашнего дня я ничего не ел и изнемогаю от усталости и голода. (Садится на скамейку.) МАР. (поспешно подходит к корзине и наливает ему вина в кубок) Сию минуту… Вот. Пейте. Пейте скорее. АНДЖ. Благодарю вас. (Пьёт глоток и пожимает левой рукой правую руку Марио. Последний хочет освободить руку, но Анджелотти удерживает его.) Не отнимайте вашей руки… Когда долгое время имеешь общение только с тюремщиками и с палачами, пожать наконец руку честного человека – такое удовольствие. (Выпивает кубок.) Это вино меня оживляет. МАР. (возвращаясь к корзине) К счастью, я могу предложить вам и чем подкрепиться. (Подносит корзину, вынимая еду, продолжает разговаривать.) Но как вам удалось бежать? АНДЖ. (собираясь есть) Тут я ни при чём… (оглядываясь) Вы вполне уверены, что нас никто не услышит? МАР. Здесь никого нет. В нашем распоряжении целых два часа, по крайней мере. АНДЖ. (ест и разговаривает) Я вам уже говорил, что в моём бегстве я ни при чём: это заслуга принадлежит моей сестре, маркизе Аттаванти. Вы с ней знакомы? МАР. Нет… но я знаю её в лицо. АНДЖ. Это она всё устроила. Вчера, когда стало смеркаться, тюремщик, которого она подкупила, по имени Требелли, принёс мне эту одежду в камеру, отпер дверь и снял с меня оковы. Сейчас идут работы в замке св. Ангела, потому что он был повреждён при занятии его французами. Мне удалось замешаться в толпу рабочих, которые выходили. Я вышел вместе с рабочими и очутился на свободе. Но в эти часы ворота города заперты. Их запирают в вечерню и отпирают в раннюю обедню. Где мне было скрыться? У сестры – невозможно. Маркиз Аттаванти, её муж, фанатично предан трону и церкви и сам готов выдать меня палачу, не по злобе, но в силу приверженности ко двору, из трусости и в силу сознания долга. Где было найти убежище на ночь? Сестра моя предвидела и этот случай. Мои предки основали этот храм; у них здесь имеется своя капелла, ключ от которой хранится у них одних. Сестра там вчера оставила женское платье, вуаль, плащ, даже веер, чтобы в случае надобности скрыть моё лицо, а также бритву и ножницы. Словом, всё, чтобы мне помочь стать неузнаваемым. Ключ был мне передан Требелли. Мне удалось проникнуть в эту капеллу до закрытия дверей монастыря. И я провёл тут всю ночь; а когда настал день, я обрезал себе волосы, сбрил бороду и ожидал Требелли сегодня утром. Так как он один входил в мою камеру, то моё бегство могло быть обнаружено лишь при обычной проверке заключённых - завтра. Было условлено, что Требелли должен был заехать за мною сюда сегодня утром во время обедни. Я вышел бы с ним, переодетый в женское платье, мы сели бы в карету и отправились бы в Фраскати. Там мы должны были встретиться с сестрой, которая, уехав сегодня утром, приготовила там всё, чтобы я мог покинуть римские владения. Требелли не явился, и я не знал, на что мне решиться, и колебался, дожидаться ли мне его. Я не знаю, как мне теперь поступить…. Между тем как моё дальнейшее пребывание здесь грозит мне большой опасностью. Ведь если о моём бегстве узнают, если Требелли арестован, если он признался во всём… МАР. Если бы он был арестован, то и вы были бы тоже арестованы, потому что, так или иначе, добровольно или по принуждению, но ему пришлось бы сказать всё… И если бы ваше бегство было открыто, то пушечный выстрел в замке св. Ангела оповестил бы об этом весь город, а по этому сигналу были бы заперты все городские ворота… АНДЖ. Вот это-то меня и успокаивает, что я до сих пор не слыхал выстрела. Но что значит, что этого человека всё ещё нет? МАР. Что-нибудь его задержало… Может быть, пустая случайность… Ничего такого страшного в этом нет. Подождём здесь, пока не начнёт смеркаться… Тут вы в полной безопасности… К тому же вы не можете выйти отсюда в такой одежде: на вас обратят внимание и кумушки, которые сидят на пороге своих дверей и вяжут чулки, и дети, и прохожие на площади. Между тем, как позднее, когда пойдут в церковь, вам будет легко выйти отсюда в главный вход и в толпе набожных женщин никто не обратит внимания на вас. Если к тому времени Требелли ещё не явится, то я сам помогу вам спастись отсюда. АНДЖ. Вы благородный человек… Как беспокоится, наверное, теперь моя сестра. Она меня ожидает, а между тем… МАР. К сожалению, её нельзя известить. Теперь мне понятно, почему она была здесь. АНДЖ. Вы её видели? МАР. Да, всего несколько минут… но этого было достаточно для того, чтобы запечатлеть на полотне её дивную красоту. АНДЖ. (бросив взгляд) Да, в самом деле... МАР. О, это только набросок, эскиз… АНДЖ. (рассматривая живопись) Да, это её кроткие голубые глаза и золотистые волосы. Дорогая моя Джулия! Как она мне предана... Подумайте, вот уже год как она делает всё, чтобы спасти меня от смерти, но ненависть одной женщины всегда сильнее нежного чувства другой… МАР. Да, вот что значит?... АНДЖ. И я сам в этом виноват. Лет двадцать тому назад мне случилось бывать в Лондоне. Меня заботили лишь развлечения… Вечером, в Вокс-Холле, ко мне подошла женщина. Одна из тех созданий, которые гуляют в этих садах и ищут, с кем бы поужинать. Эта женщина была удивительно красива! Наша связь длилась неделю, затем я уехал из Лондона. Через несколько лет мой отец умирает, и я получаю в наследство большое имение в окрестностях Неаполя. В один прекрасный день я приезжаю в Неаполь после долгого отсутствия. Принц Неаполя, у которого я как раз обедал, говорит мне: «Пойдёмте, я хочу вас представить английскому посланнику сэру Гамильтону и его прелестной супруге, которая здесь всем кружит головы.» И представьте себе моё удивление: в леди Гамильтон я узнаю ту женщину, над которой я одержал такую лёгкую победу в тот вечер в Лондоне. МАР. Да, Эмма Лион была сначала бонной, затем служанкою в трактире, натурщицей, публичной женщиной и т. д. и, наконец, сделалась женой посланника Соединённого Королевства. АНДЖ. Тщетно старался я скрыть своё изумление. Леди Гамильтон тут же почувствовала, увидела, что я её узнал. За столом мне оказали честь поместить меня по правую сторону от неё. Но ещё одна гостья, ненависть, занимает место между нами. И у меня достало безрассудства ею пренебречь… Тогда леди Гамильтон не была ещё, как теперь, настоящей правительницей Неаполя, благодаря своему влиянию на королеву Марию-Каролину и на своего любовника, адмирала Нельсона, покровителя Неаполитанского королевства. Но она уже и тогда обладала достаточной силой, чтобы влиять на двор и вводить строгие меры против неаполитанцев вроде меня, которых подозревали в соучастии революционным идеям. Возмущённый её враждебным к нам отношением и её жестокостью, я забылся до того, что осмелился однажды сказать публично, где и как я познакомился с этой авантюристкой. Два дня спустя в моём доме был произведён обыск. В моих бумагах ничего не нашли. Но в моей библиотеке оказались два тома Вольтера, подложенных туда чьей-то предательской рукою, о чём я и не знал. Нетрудно догадаться, по чьему приказанию это было сделано. Королевский декрет был строг и категоричен. Каждый, у кого окажется хотя бы одно стихотворение Вольтера, ссылается на три года на галеры. МАР. И вы тоже были сосланы? АНДЖ. Да, я пробыл три года в ссылке. МАР. Боже мой! АНДЖ. Все мои имения были конфискованы, я был разорён и покинул Неаполь. Я вернулся лишь по стопам Шампьонне. При возвращении королевского войска мне удалось достичь Рима. Между тем, в Неаполе патриотов, моих друзей, четвертовали, их ослепляла, калечила, заживо сжигала неаполитанская сволочь. Она насыщалась их поджаренным мясом, а за городом их травили сан-федисты, которых содержал Фра Дьяволо или Мамон. Это чудовище, которое прокалывало горло своим пленникам и пило их кровь. Но когда французский гарнизон вынужден был уступить Рим неаполитанскому войску, меня арестовали вопреки условиям капитуляции, бросили в тюрьму св. Ангела и забыли там в течение целого года. Благодаря моей сестре принц Арагонский, губернатор Рима, человек не злой, не вспомнил обо мне и не трогал меня в надежде, что при восшествии на престол нового папы я воспользуюсь какой-либо амнистией; но неаполитанский двор назначил сюда недавно начальником полиции сицилийца, человека, слывущего беспощадным поборником закона. МАР. Барона Скарпиа? АНДЖ. Да. И этот не забудет обо мне! МАР. О, это негодяй! Под личиной безукоризненной учтивости и глубокой набожности, с приятной улыбкой и крестясь, он самый низкий, подлый человек, лицемерный и испорченный. Его предательство доведено до виртуозности; он утончён в своих злых делах, кровожаден в своих оргиях. Кто из жён, дочерей или сестёр не заплатил за свои просьбы и ходатайства сатиру своим позором! АНДЖ. Кому вы это говорите? Моя сестра вынуждена была избегать его и трепетала от страха при встрече с ним. Тут она и задумала план моего бегства. Но Скарпиа стал спешить, и через три дня меня должны были отправить в Неаполь с целью доставить леди Гамильтон удовольствие видеть, как будут вешать её прежнего любовника… Но этого удовольствия она не получит, что бы ни случилось. Вот здесь, в этом кольце, мне дала его сестра, - у меня хранится средство избавить их от расходов на виселицу для меня. (У правой двери глухой стук.) МАР. Тссс!.. АНДЖ. Стучат… (молчание. Они прислушиваются. Голоса снаружи.) МАР. (прислушиваясь у двери) Нет. Это шар ударился о дверь. Там играют. Они уходят. Это ничего… (возвращается к Анджелотти.) АНДЖ. Мне очень неприятно, что я беспокою вас своей тревогой… Но я целый час рассказываю вам о себе и не знаю до сих пор вашего имени. МАР. Марио Каварадосси. АНДЖ. Вы сын… МАР. Николая Каварадосси. Я также римлянин, как и вы. АНДЖ. Я полагал, что род Каварадосси прекратился. МАР. Как видите, ещё нет. Но ваше заблуждение понятно. Отец мой провёл большую часть жизни во Франции. Аббат Галиани ввёл его в общество энциклопедистов, и он был весьма дружен с Дидро, д‘Аламбером и другими… Он женился на мадемуазель де Кастрон, моей матери, внучатой племяннице Гельвеция. Я получил образование в Париже. По смерти родителей я прожил там всю революцию, занимался в мастерской Давида, я его ученик… АНДЖ. И вы в состоянии жить здесь?... МАР. Это произошло непредвиденно для меня. Я прибыл в Рим, когда французские войска входили в одни ворота, а неаполитанская армия вступала в другие. И я остался здесь, чтоб привести мои дела в порядок… АНДЖ. Целый год… МАР. Да, но я не хочу скрывать от вас правды: это было бы нехорошо с моей стороны. Я остался здесь главным образом… АНДЖ. (улыбаясь) Из-за женщины? МАР. Да. Вы знаете Тоску? АНДЖ. Флорию Тоску? Певицу? МАР. Да. АНДЖ. Я много слышал про неё. Так это она? МАР. Да…Это несравненная артистка! А какая это женщина! Какая женщина… Ребёнком она пасла коз. Её приютили из милосердия бенедиктинские монашенки из монастыря в Вероне, научили её читать и молиться. Но она была очень способна. Её первым учителем музыки был монастырский органист. Она так хорошо воспользовалась его уроками, что уже шестнадцати лет заставила о себе говорить. По праздникам приходили её слушать. Чимароза, которого как-то раз привёл туда друг, решил отнять её у монастыря и сделать из неё оперную певицу. Но бенедиктинки не хотели уступать её дьяволу. Тут возникла целая борьба между Чимарозой и монастырём: Чимароза хитрил, монахини интриговали. Весь Рим принял участие в этой борьбе, и в дело вынужден был вмешаться сам покойный папа. Он велел представить себе молодую девушку, выслушал её пение и, восхищённый, сказал ей, похлопав её: «Уходи из монастыря, дочь моя, своим пением ты растрогаешь все сердца, как тронула моё, и заставишь проливать тихие слёзы; а разве это не равносильно молитве?» Четыре годя спустя она дебютировала с огромным успехом в «Нине» и пела затем в Скала, и Сан-Карло, и в Фениче . Моё знакомство с нею началось здесь, в Риме, в театре Арджентина, где она поёт и теперь. Мы сошлись. Это была одна из тех встреч, когда с первого взгляда чувствуешь, что мы созданы друг для друга, что мы принадлежим друг другу, что оба близко знаем друг друга, хотя раньше друг друга никогда не видали. Она горячо любит меня. Один только недостаток есть у неё, который нарушает немного наше счастье: её безумная ревность. К тому же она чересчур набожна; но любовь и набожность довольно хорошо уживаются вместе. И так ради неё я продлил своё пребывание в Риме, хотя оно далеко не безопасно для меня. Вы, конечно, понимаете, что здесь на меня довольно косо смотрят. Правда, я не принимал никакого участия в бывшем у нас восстании, и в этом отношении я не подлежу преследованию, но, помимо того, что мой отец в своё время вызвал своим образом мысли подозрение, одно то, что я ученик члена Конвента, Давида, затем мой образ жизни, моя одежда и, наконец, моё лицо – всё это вместе обращает внимание полиции на меня. Здесь, как в Неаполе, вы это знаете, недружелюбно смотрят на того, кто не носит пудреного парика, коротких штанов, башмаков с пряжками, и одевается и причёсывается по французской моде. Моя причёска по образцу Тита, моя борода, мои сапоги – всё это довольно революционно. И мне бы уже пришлось иметь дело с гнусным Скарпиа, если бы я не прибег к хитрости… не попросил настоятеля этой церкви позволения безвозмездно расписать эту стену. АНДЖ. И получили на это позволение? МАР. Ну конечно… Такой благочестивый поступок устранил опасность, угрожавшую мне, и, может быть, я буду иметь теперь возможность пробыть здесь безопасно до вплоть до отъезда Флории в Венецию, куда она приглашена на следующий сезон. Там, по крайней мере, мы будем любить друг друга без всяких опасений. АНДЖ. И, без сомнения, более свободно… МАР. О, мы не делаем тайны из нашей любви. Она бывает у меня в палаццо Каварадосси, и я у неё. Иногда она заходит ко мне даже сюда. Я и сегодня её ждал, но, вероятно, её задержали на репетиции сегодняшнего концерта… Впрочем, это хорошо. АНДЖ. Почему? МАР. Её присутствие расстроило бы наши планы. АНДЖ. Вы бы ей сказали, кто я такой, и она… МАР. О, нет… Я не люблю вмешивать женщин в подобные истории. А тем более её… Она будет недовольна тем, что я покровительствую такому злодею, как вы, потому что для неё, роялистки, вы несомненный злодей. И затем, допустим, что вам не удастся бежать из Рима, что вам придётся продлить ваше пребывание здесь – одно неосторожное слово может вас погубить. К тому же она набожна, а хуже, чем исповедальня, нет места для хранения тайн. Единственная женщина, на чьё молчание действительно можно положиться, – та, что ничего не знает. (Стук снаружи.) ФЛОРИЯ (за кулисой). Марио! МАР. Это она. (Громко.) Сейчас! Сейчас! (к Анджелотти) Спрячьтесь!... Я постараюсь поскорее удалить её отсюда. ФЛОРИЯ (продолжая стучать). Марио! Отвори же! МАР. (берёт палитру и кисти) Подожди… сейчас… Иду… иду. (отодвигает засов и открывает дверь.)