«Мадам Баттерфлай»

Р.Тебальди, Л.Кампора (2.07)

Вне сомнения, мы слышим великолепную, полнокровную, чрезвычайно широкую кантилену и превосходно выстроенное диалогическое взаимодействие двух голосов. Но мелос этот активно наполняется изнутри речевым началом, что сообщает эмоциональному излиянию особую жизненную достоверность, чем во многом преодолевается условность оперного пения. И обращает на себя внимание то, что в этом дуэте счастья при всей его красоте и лирической вдохновенности хорошо ощутим волевой нерв, мужественная окрашенность и даже героическая нота, что так резонировало настроениям времени.

Помимо музыки, главным «пристанищем» лирики по-прежнему оставалась поэзия. Однако резкое изменение её контуров и направленности совершенно очевидно, если вслушаться в строй стихов выдающихся поэтов этого времени – Г.Аполлинера, Р.М.Рильке, наших А.Блока, А.Ахматовой, О.Мандельштама и многих других. Одним из самых чутких «барометров», которые регистрировали сдвиги и перемены, происходившие в эмоционально-лирическом мире, была поэзия Марины Цветаевой, с необычайной остротой, даже болезненностью отразившая трудную судьбу различных сторон существования человеческой души в начале ХХ века. Поэзия эта, конечно же, принадлежала «серебряному веку», но чем дальше, тем больше в ней нарастала значимость психологических нюансов, явно продиктованных жизнеощущением новой эпохи.

Возьмём, к примеру, известнейшее стихотворение «Мне нравится…», написанное в том же 1915 году, что и упоминавшаяся выше поэма А.Блока «Соловьиный сад».

Мне нравится, что вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не вами,

Что никогда тяжёлый шар земной

Не уплывёт под нашими ногами.

Мне нравится, что можно быть смешной –

Распущенной – и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится ещё, что вы при мне

Спокойно обнимаете другую,

Не прочите мне в адовом огне

Гореть за то, что я не вас целую.

Что имя нежное моё, мой нежный, не

Упоминаете ни днём, ни ночью – всуе…

Что никогда в церковной тишине

Не пропоют над нами: аллилуйя!

Всё начинается с неожиданного и пикантного словоупотребления («Мне нравится, что вы больны не мной, // Мне нравится, что я больна не вами…»). А затем следуют непривычные для лирики одновременно легкомысленного и высокого «флирта» определения глобального и угрожающего наклонения («… Что никогда тяжёлый шар земной // Не уплывёт под нашими ногами… И не краснеть удушливой волной, // Слегка соприкоснувшись рукавами»).

Новый «почерк» эмоционально-лирического высказывания проецируется и на способы построения поэтического текста. К примеру, теперь оказывается допустимым вычленить отрицательную частицу и поместить её в самом конце строки («Что имя нежное моё, мой нежный, не // Упоминаете ни днём, ни ночью – всуе…»). И та же частица виртуозно, колоритнейшим образом, как нечто самодостаточное, обыгрывается в последней строфе.

Спасибо вам и сердцем и рукой

За то, что вы меня – не зная сами! –

Так любите: за мой ночной покой,

За редкость встреч закатными часами,

За наши не-гулянья под луной,

За солнце, не у нас над головами –

За то, что вы больны – увы! – не мной,

За то, что я больна – увы – не вами!

Итак, при всей новизне стиха, это «серебряный век». Но уже в следующем, 1916 году читаем признание в любви, буквально стреляющее «картечью».

Руки – скрещены…

Взор – озабочен.

– Ты меня любишь, Марина?

– Очень.

– Навсегда?

– Да.

(«Четвёртый год», 1916)

Такому мог бы позавидовать и В.Маяковский с его стихом «лесенкой». Заострённость интонации, спрессованность смыслового наполнения (только «по делу», без каких-либо отступлений и отклонений), ритм до предела упругий и плотный. И эта, столь отвечающая духу ХХ столетия энергетика и динамичность кардинально преобразует графику стиха, которая становится совершенно раскованной, опрокидывающей все метрические стандарты (допустим, строка может быть достаточно длинной, а может быть сведена к одному слову, даже слову односложному: «– Очень. // – Навсегда? // – Да»).

* * *

Ещё раз вернёмся в «серебряный век» на его центральной фазе,

то есть на рубеже ХХ века. Самый обширный, драгоценнейший его

«оазис» составили явления, связанные с эстетикой символизма. В своём сублимированном виде это означало погружение в мир сокровенного, «заповедного» и восхождение к некоему таинству духа и души.

В числе тех, кто от начала до конца был приверженцем символистской эстетики – бельгийский литератор Морис Метерлинк [Метэрлинк], писавший на французском языке. Среди его драм – пьеса-сказка «Синяя птица» (1908). Это слово-цвет стало в его творчестве символом-лейтмотивом. Оно является сквозным и в стихотворении «Оранжерея скуки».

О, синей скуки в сердце тленье,

Когда в рыданиях луны

Мои мечты просветлены

Прозрачной синевой томленья!

Той синей скуки гладь светла,

Как мир оранжереи сонной,

Где в глубине тёмно-зелёной

В квадратах света и стекла

Видны огромные растенья,

Чьи тени, странно продлены,

Оцепенели, словно сны,

На розах страстного смятенья,

И волны, полнясь в тишине,

Слились с луною в небе млечном

В одном рыданье – синем, вечном

И монотонном, как во сне.

Перед нами типичные «туманности» символизма (особенно если воспринимать подобные стихи на слух) – то зыбкое, таинственное, способное порождать неожиданные, прихотливые ассоциации. И это давало ту желанную прелесть невыразимого, которая позволяла вознестись над миром привычного в мир чарующих иллюзий.

Можно говорить об импрессивности подобных излияний, если понимать под импрессией тонкую игру изменчивых настроений, эфемерных психологических нюансов, мимолётных впечатлений, красочных бликов внешнего мира – всё, что в сумме своей рождает особую поэтику смутного, неясного, зашифрованного, многозначного, нечто неуловимое, ускользающее, летучее, подчас как бы случайное.

На рубеже веков эти импрессии символизма наиболее впечатляющее воплощение получили в музыкальном искусстве. И к слову, лидер композиторов-импрессионистов Клод Дебюсси свою единственную оперу «Пеллеас и Мелизанда» создал именно на сюжет Метерлинка. С символизмом он часто соприкасался и в своих инструментальных произведениях.

Сейчас прозвучит одна из его фортепианных прелюдий – «Паруса». За её изобразительными контурами скрывается настоящий «айсберг» неизъяснимого, трудно познаваемого. Перед нами скорее некое видение – туманное, загадочное, некое таинство зыбких ощущений, заповедных зовов, намекающих на глубины подсознания. Исходящее от этой завораживающей музыки особое очарование – одно из проявлений столь значимой для «серебряного века» сферы поэтического.

Клод Дебюсси