Глава II локальные поражения мозга и основные принципы локализации функций

Предыдущая глава была посвящена основным источникам наших знаний о функциональной организации мозга, в ней, в частности, мы познакомились с теми данными, которые наука получила в опытах с выключением (разрушением) отдельных зон коры голов­ного мозга животных. Однако эти данные имеют несравнимо мень­шее значение для развития современных представлений о мозге как органе психики, чем результаты наблюдений над изменениями психических процессов человека при ограниченных (локальных) поражениях мозга.

Вот почему нейропсихологическое изучение больных с локальными поражениями мозга с полным основанием может считаться основным источником современных представлений о функциональ­ной организации мозга как органа психической жизни и почему мы считаем необходимым рассмотреть получаемые этим путем факты в особой главе.

1

Ранние решения

Рис 31. Карты «трех желудочков мозга»: 1—воображение, 2—мыш­ление, 3 — память

Попытки рассматривать сложные психические процессы как функцию ограниченных участков мозга относятся к еще очень давнему времени. В средние века философы и натуралисты счи­тали возможным локализовать сложные «психические способности» в трех мозговых желудочках (рис. 31). В самом начале XIX века известный анатом Ф. Галль, впервые описавший различия между серым и белым веществом головного мозга, высказал мысль, что сложные «способности» человека интимно связаны с отдельными, строго ограниченными участками мозга, которые, разрастаясь, образуют соответствующие выпуклости на черепе, позволяющие определять индивидуальные различия в способностях человека. {64}

Френологические карты Галля (рис. 32), представлявшие со­бой, по сути дела, ни на чем не основанную попытку спроецировать на мозг современную Ф. Галлю «психологию способностей», очень быстро были забыты. На смену им пришли попытки выделить функциональные зоны мозговой коры на основе наблюдений над изменениями в поведении челове­ка в результате ограниченных по­ражений мозга.

Клинические наблюдения больных с локальными пораже­ниями мозга начались давно; до­статочно рано было установлено, что поражение двигательной зо­ны коры ведет к параличу про­тивоположных конечностей, пора­жение заднецентральной области коры — к выпадению чувствительности на противоположной стороне тела, а поражение заты­лочной области мозга—к цент­ральной слепоте.

Однако подлинное рождение учения о нарушении психических процессов с полным основанием {65} можно отнести к 1861 году, когда молодой французский анатом П. Брока описал мозг больного, который в течение многих лет страдал грубым нарушением моторной (экспрессивной) речи; Бро­ка установил, что в мозгу этого больного была разрушена задняя треть нижней лобной извилины. Через несколько лет дополнитель­ные наблюдения позволили П. Брока показать, что моторная речь связана с ограниченной областью головного мозга, а именно с задней третью нижней лобной извилины левого полушария

Так как у всех наблюдавшихся им больных были сохранны как понимание речи, гак и движения губ и языка, П. Брока пред­положил, что задняя треть нижней лобной извилины левого полу­шария является «центром моторных образов слов» и что пораже­ние этой области приводит к своеобразному выпадению экспрес­сивной речи, которую он сначала назвал «афемией» и лишь потом заменил это название на существующий ныне термин «афазия».

Рис. 32. Френологические карты Ф. Галля.

Открытие Брока имело двойной смысл. С одной стороны, впер­вые сложная психическая функция была «локализована» в опре­деленном участке мозговой коры, причем эта «локализация» в от­личие от фантастических попыток Ф. Галля, на поколение раньше Брока предложившего свою «френологию», носила клинически обоснованный характер.

С другой стороны, это открытие впервые показало коренное отличие между функциями левого и правого полушарий мозга, выделив левое полушарие (у правшей) как ведущее, связанное со сложнейшими речевыми функциями.

Потребовалось лишь одно десятилетие, чтобы плодотворность открытия Брока стала очевидной: в 1873 году немецкий психиатр К. Вернике описал случай, когда поражение другого участка (зад­ней трети верхней височной извилины левого полушария) вызы­вало столь же четкую, но на этот раз обратную картину — нару­шение понимания слышимой речи при относительной сохранности экспрессивной (моторной) речи. Развивая идеи П. Брока, Вернике предположил, что задняя треть первой височной извилины левого полушария является «центром сенсорных образов слова» или, как он тогда выражался, центром «понятия слова» («Wortbegriff»).

Открытие того факта, что сложнейшие формы психической деятельности могут рассматриваться как функции ограниченных участков мозга, иначе говоря, что они могут быть локализованы в ограниченных областях мозговой коры так же, как и элементар­ные функции (движения, чувствительность), вызвало небывалое оживление в неврологической науке, и невропатологи стали с эн­тузиазмом собирать факты, подтверждающие, что и другие слож­ные психические процессы являются функцией отдельных участков мозговой коры.

В результате такого бурного интереса к прямой «локализа­ции» функций в ограниченных зонах мозговой коры в течение очень короткого срока — «блистательных 70-х годов» — в коре головного мозга были найдены «центр понятий» (в нижнетеменной {66} области левого полушария), «центр письма» (в задних отделах средней лобной извилины этого же полушария), «центры счета», «центры чтения», «центры ориентировки в пространстве» и т. д. Позднее были описаны аппараты связей между ними, и к 80-м го­дам прошлого века неврологи и психиатры стали составлять «функциональные карты» мозговой коры, которые, как им каза­лось, окончательно разрешали вопрос о функциональном строении мозга как органа психической деятельности. Дальнейшее накоп­ление материала, благодаря наблюдениям над последствиями очаговых (локальных) поражений различных участков мозга, вследствие мозговых ранений или местных кровоизлияний, стиму­лировало эти попытки, и тенденция локализовывать сложнейшие психологические процессы в ограниченных участках мозга сохра­нялась в течение более чем полувека.

Данные «узких локализационистов», наблюдавших послед­ствия ограниченных поражений мозговой коры (выпадение узнава­ния чисел, нарушение понимания слов или фраз, нарушение узна­вания предметов, нарушение побуждений, изменения личности и т. д.), не опосредствованные тщательным психологическим ана­лизом наблюдаемых симптомов, позволили им создать целый ряд новых гипотетических карт «локализации функций» в коре голов­ного мозга. Наиболее подробные из таких «карт» были предложе­ны немецким психиатром Клейстом (1934), который на основании обработки огромного материала наблюдений над огнестрельными ранениями мозга в течение первой мировой войны разместил в различных участках мозговой коры такие «функции», как «схема тела», «понимание фраз», «конструктивные действия», «настрое­ние» и т. д. (рис. 33). Принципиально такие карты немногим отли­чались от френологических карт Галля.

Попытки непосредственной локализации сложных психических функций в ограниченных участках мозга были настолько стойкими, что еще в 1946 году известный американский невролог Нильсен считал возможным описывать ограниченные участки коры, кото­рые, по его мнению, были «центрами восприятия живых объектов», отличая их от других участков, где локализовалось восприятие «неживых объектов».

2

КРИЗИС

Было бы, однако, неверным думать, что стремлениями к непо­средственной локализации сложных психологических процессов в ограниченных участках мозга, или «узким локализационизмом», как его принято называть, исчерпывалось развитие неврологиче­ской мысли и что это направление не встречало противодействия со стороны достаточно влиятельных неврологов. {67}

Уже в «блистательные 70-е годы» Брока и следовавшие за ним ученые встретили мощного оппонента в лице известного ан­глийского невролога Хьюлингса Джексона, высказавшего предположение, что к мозговой организации сложных форм психических процессов следует подходить скорее с позиции уровня их построе­ния, чем с позиций их локализации в ограниченных участках мозга.

Положения Джексона оказались слишком сложными для его времени — лишь много лет спустя они были подхвачены и раз­виты выдающимися неврологами первой половины двадцатого века — Монаковым (1914), Хэдом (1926) и Гольдштейном (1927, 1934, 1948). Не отрицая того очевидного факта, что элементарные физиологические «функции» (такие, как кожная чувствительность, зрение, слух, движение) обеспечиваются четко очерченными участ­ками коры головного мозга, эти исследователи выразили справед­ливое сомнение в том, что принцип «узкой локализации» приложим к мозговым механизмам сложных форм психической деятельности.

Указывая на сложный характер психической деятельности че­ловека и пытаясь найти его специфические черты в осмысленном характере поведения (Монаков) или «абстрактной установке» и «категориальном поведении» (Гольдштейн), эти авторы не прини­мали положение о том, что соответствующие «функции» привяза­ны к ограниченным участкам мозга так же, как элементарные отправления мозговой ткани, и высказывали мысль, что сложные явления «семантики» или «категориального поведения» являются, скорее, результатом деятельности всего мозга, чем продуктом ра­боты ограниченных участков мозговой коры. Сомнения в возмож­ности узкой локализации сложных психических процессов приво­дили этих авторов либо к отрыву психических процессов от моз­гового субстрата и к признанию их особой «духовной природы» (именно такую позицию заняли к концу своей жизни такие выдаю­щиеся исследователи, как Монаков (1928) и Шеррингтон (1934, 1942), либо же к попытке показать, что «категориальное поведе­ние» является наиболее высоким уровнем мозговой деятельности, зависящим в большей степени от массы вовлеченного в работу мозга, чем от участия тех или иных определенных зон мозговой коры (Гольдштейн, 1934, 1948). Таким образом, справедливые со­мнения в правомерности механистического подхода «узких локализационистов» приводили либо к оживлению дуалистического признания «духовной» природы психических процессов, либо к оживлению идей о мозге как недифференцированном целом и ре­шающей роли его массы в осуществлении психической деятельно­сти, неоднократно всплывавших на протяжении всей истории изу­чения мозга (Флуранс, 1824; Гольц, 1876—1884; Лешли, 1929).

Рис. 33. Локализационная карта Клейста: вверху - наружная поверхность внизу ~ внутренняя поверхность мозга {68}

Легко увидеть, что если механистические представления о прямой локализации психических процессов в ограниченных участ­ках мозга приводили исследования мозговых основ психической деятельности к тупику, то и «целостные» (или, как их иногда принято {69} называть, «ноэтические») представления о психических про­цессах не создавали нужной основы для дальнейших научных исследований, сохраняя отжившие представления об обособленно­сти «духовной» жизни человека и принципиальной невозможности искать ее материальную основу, равно как и столь же отжившие представления о мозге как о примитивной, недифференцированной нервной массе.

Совершенно естественно, что такой кризис создавал необходи­мость поиска новых путей, которые позволили бы выявить подлин­ные мозговые механизмы психической деятельности человека, опи­раясь на те же научные принципы исследования, которые оправ­дали себя при изучении элементарных форм физиологических процессов, но которые были бы адекватными объекту изучения — сознательной деятельности человека, социально-исторической по своему происхождению и сложной, опосредствованной по своему строению.

Такая задача требовала коренной перестройки понимания «функций», с одной стороны, и основных принципов их «локализа­ции» — с другой.

3