4. Клиометрия

Психоистория и клиометрия... При всем концептуальном различии, между этими дисциплинами существуют любопытные параллели. В свое время именно они рассматривались как главные «доктора», призванные исцелить больную Клио ¹. Да и становление клиометрии как самостоятельной исторической дисциплины происходило практически одновременно с психоисторией.

Но сначала о терминологии. Клиометрия буквально означает измерение истории - понятие, принятое в западной, прежде всего американской, историографии для обозначения исторической дисциплины, использующей в своей исследовательской практике количественные методы и математические модели, основанные на применении электронно-вычислительной техники. «Клиометрия, — поясняет английский автор Дж. Тош, - исходит из тезиса, что некоторые области человеческой деятельности можно лучше всего понять как систему, в которой и сами переменные, и связи между ними поддаются количественному анализу; если величина одной из переменных меняется, можно вычислить, какое воздействие это оказывает на систему в целом». Правда, исходя из того, что наиболее подходящей для такого подхода областью человеческой деятельности является экономика, он далее утверждает: «На самом деле клиометрия - это просто красивая этикетка для течения, часто называемого «новой экономической историей» ². С этим едва ли можно безоговорочно согласиться уже хотя бы потому, что, как мы легко сможем убедиться, сфера количественного анализа далеко не ограничивается «новой экономической историей».

195

Родина клиометрии - США, где она возникает тогда же, когда и психоистория. В те самые годы, когда президент Американской исторической ассоциации У. Лэнгер призывал своих коллег овладеть методами психоаналитической интерпретации истории, а Э. Эриксон опубликовал «Молодого Лютера», видные американские экономисты А. Конрад и Дж. Мейер выступили со статьями, в которых излагались методологические принципы количественного анализа в истории, а также предпринималась попытка применения его в изучении истории рабства в США (1957-1958 гг.). Спустя несколько лет было опубликовано вызвавшее значительный резонанс в академических кругах первое монографическое исследование в области клиометрии - книга Д. Норта «Экономический рост США. 1790-1860» (1961), в которой количественные методы привлекались для выяснения влияния внешней торговли на формирование экономического рынка. Наконец, с 1960 г. стал издаваться первый журнал, посвященный количественным исследованиям в истории.

Крупным событием в становлении американской клиометрии явилось проведение в декабре 1960 г. в малоизвестном университете в Пёдью семинара, рассматривавшего возможности использования количественных методов в исследованиях по экономической истории. Хотя, как позднее вспоминал один из его участников, организаторы семинара испытывали трудности в том, чтобы отыскать пару десятков учёных, заинтересованных в участии в его работе, он сделал много для стимулирования использования математических и статистических моделей в исторических исследованиях. С этого времени такие встречи в Пёдью, на которых клиометристы координировали свои усилия, стали ежегодными.

Результаты не замедлили сказаться. Знаковой стала книга профессора Чикагского университета Р. Фогеля (род. в 1926 г.) «Железные дороги и экономический рост Америки: очерки по эконометрической истории» (1964), существенно повлиявшая на развитие клиометрических исследований по обе стороны Атлантического океана. Спустя 10 лет он совместно с С. Энгерманом опубликовал имевшую столь же шумный успех книгу «Время на кресте» (1974), в которой подверг радикальному пересмотру традиционные представления об экономической роли американского плантационного рабства и положения рабов.

Несколько слов об авторе этих книг, являющемся признанным лидером американских клиометристов. Несмотря на то, что обосновывавшиеся в них концептуальные построения получили разноречивые оценки и в американской, и в зарубежной историографии, они знаменовали крутой поворот к «математизации» истории.

196

Можно, конечно, спорить о тех или иных полученных на этом пути результатах, как и о методологии их достижения, но главное заключается в необратимости самого процесса. Возможность «измерения» истории существенно повысила её профессиональный статус, стала одним из самых ярких выражений её сциентизации. Правда, историк, как некогда предвещал Э. Ле Руа Ладюри, не превратился в программиста. Тем не менее, количественные методы прочно вошли в инструментарий современной исторической науки, а компьютер становится такой же её эмблемой, как и древнегреческая муза Клио.

О том, сколь значителен вклад Р. Фогеля в математизацию истории, свидетельствует признание его научных заслуг. Первым из историков он избран членом Национальной академии наук в Вашингтоне, является лауреатом престижных премий. Самой высокой его научной наградой стало присуждение в октябре 1993 г. Нобелевской премии «за развитие новых подходов в исследованиях по экономической истории, основанных на применении экономической теории и количественных методов». Напомню, что премии по истории, как, впрочем, и по математике, не присуждаются. Поэтому за более чем вековую историю нобелевскими лауреатами стали всего два историка. Первым был Т. Моммзен, получивший за свою «Римскую историю» Нобелевскую премию в номинации «художественная литература». Вторым спустя почти столетие стал Р. Фогель в номинации «экономика» ¹.

Это признание научных заслуг Р. Фогеля не освобождает, однако, от необходимости критического анализа его теоретико-методологических построений. Тем более, что они принадлежат выдающемуся уму, во многом определившему своими трудами ведущее направление в развитии западной клиометрии. Я остановлюсь на одном из них, вызывающем особенно горячие споры. Речь пойдёт о контрфактическом моделировании, т.е. построении с помощью количественных методов такой модели, где бы отсутствовал какой-либо один сегмент прошлой действительности, а именно тот, который является объектом изучения историка. Таким образом, совершается своеобразный эксперимент: «как было бы, если бы...».

Трудно переоценить открывающиеся в этом случае возможности для исторического познания.

197

Ведь давно стало общим местом утверждение, что история не знает сослагательного наклонения. А если бы знала? Контрфактическое моделирование является опытом экспериментального исследования некоего гипотетического варианта, альтернативного свершившейся истории. Так мы выходим на проблему альтернативности в истории, предполагающую существование в прошлой действительности различных возможностей-альтернатив тому, что происходило в реальном прошлом. Не вдаваясь в её обсуждение ¹, замечу, что контрфактическое моделирование, основывающееся на математическом «измерении истории», может внести в изучение проблемы исторической альтернативности некоторый элемент научной строгости, а значит, и доказательности, зачастую отсутствующей в носящих гипотетический, а то и откровенно спекулятивный характер рассуждениях о тех или иных несостоявшихся исторических альтернативах.

Вот почему такой широкий интерес вызвала книга Р. Фогеля, в которой была обоснована контрфактическая модель экономического роста США в XIX в., построенная на допущении, что в стране тогда не существовало железных дорог. Отвергая общепринятое мнение об их выдающейся роли в экономическом развитии, Р. Фогель предлагает вниманию читателей «контрфактическую ситуацию», исходящую из отсутствия необходимости этого вида транспорта для промышленного роста США. Для выяснения роли железных дорог, поясняет он, необходимо не просто описание того, что сделали железные дороги, как это обычно имеет место в историко-экономической литературе, но также исследование того, как бы развивалась страна, если бы ей пришлось обходиться только водным и гужевым транспортом.

Такое исследование и осуществляет Р. Фогель в своей книге «Железные дороги и экономический рост Америки...». Я не буду входить в его детали ².

198

Подчеркну только, что это эконометрическое исследование, стремящееся, говоря словами его автора, дать «объяснение прошлого экономического развития в форме обоснованной гипотетической дедуктивной модели» ³. Путём сложных математических формул Р. Фогель вычисляет так называемое общественное сбережение, приносимое железными дорогами. Именно оно лежит в основании его гипотетической («контрфактической») модели, которую он строит для 1890 г. - конечной даты рассматриваемого в книге периода экономического роста США (1840-1890). «Общественное сбережение» в каждый конкретный год определяется автором как величина, на которую действительная цена перевозок товаров в этот год отличалась от альтернативной цены перевозки того же количества тех же товарных грузов между теми же самыми географическими пунктами, но в том случае если бы она осуществлялась исключительно водным или гужевым транспортом. В конечном итоге Р. Фогель приходит к математически обосновываемому выводу о том, что железные дороги не являлись необходимой предпосылкой экономического роста США в XIX в. Согласно его концепции оказывается, что если бы тогда все перевозки товаров осуществлялись по воде и шоссейным дорогам, экономический потенциал США был практически таким же, каким он являлся в действительности.

Этот вывод, как и способ его получения, не является общепризнанным. Он встретил критику даже со стороны американских клиометристов, в частности, уже упоминавшегося Д. Норта. Более того, как замечают И.П. Дементьев и В.В. Согрин, «почти пятнадцатилетняя дискуссия (американских клиометристов. - Б. М.) завершилась тем, что Фогель фактически отказался от своей концепции» ¹.

Попробуем разобраться, что является «ахиллесовой пятой» контрафактического моделирования. Она может быть определена как принципиальный отказ от системного подхода к изучению исторического прошлого. Из всего комплекса многообразных связей и опосредовании, образующих нерасторжимую ткань прошлой действительности, произвольно вычленяется какая-либо одна переменная, результаты исследования которой неправомерно переносятся на всю систему.

199

Так, даже если признать безупречными суждения Р. Фогеля о том, что гужевые и водные перевозки не уступали по эффективности перевозкам товаров по железным дорогам, очевидно, что значение последних далеко не ограничивалось их функцией транспортировки грузов. Едва ли не ещё большее влияние они оказали на существенное возрастание мобильности трудовых ресурсов и технический прогресс в других отраслях экономики, связанных с обслуживанием нужд железнодорожного строительства и функционированием железных дорог. Не будем, наконец, упускать из виду их огромной цивилизаторской миссии, пробуждавшей «глубинку», по которой они проходили, к активной социально-экономической деятельности.

Следует также прислушаться к аргументации такого вдумчивого критика клиометрических «крайностей», каким является Джон Тош. Он обращает внимание на проблему верификации данных клиометрии. «Она слишком сильно, - пишет английский учёный, - опирается на заключения, не поддающиеся проверке». Слишком многие её выводы не имеют фактического обоснования. «А это значит, - продолжает Тош, - возникает опасность, что историк, вместо систематической проверки теории на соответствие фактическим данным, принимает её на веру и использует для создания новых количественных данных» ².

Но дело не только в верифицируемости используемых клиометристами количественных данных. Главный вопрос заключается в том, насколько они, взятые сами по себе, являются репрезентативными. Иначе говоря, возможно ли только с помощью количественных методов действительно решить крупную научную проблему, такую, например, как определение факторов экономического роста в США в 1840-1890 гг. или природы американского плантационного рабства.

Дж. Тош на этот вопрос даёт отрицательный ответ, указывая, что «клиометрические» модели имеют тенденцию к серьёзному, хотя и непреднамеренному искажению процесса отбора источников». Поясняя свою мысль, он подчёркивает, что эти модели, будучи математическими, принимают во внимание только цифровые данные, автоматически исключая переменные, не поддающиеся расчёту как «иррациональные».

200

Но это как раз и есть наиболее существенные переменные, включающие культурные и социальные факторы, без учёта которых общие выводы клиометристов могут принимать и фактически приобретают крайне искажённый характер. Поэтому, заключает Дж. Тош, в попытках ответить на действительно важные вопросы экономической истории клиометрия «скорее преуспела в освещении конкретных факторов формального порядка, чем в создании обобщающих интерпретаций» ¹.

В сущности к такому же выводу приходят и некоторые американские клиометристы. Сошлюсь на признание президента Американской ассоциации экономической истории Д. Лэндеса. «Многие, если не большинство важных вопросов, которые мы решаем, - пишет он, - не поддаются, по крайней мере, ещё не поддаются, количественному анализу... Есть целые сферы истории, где мы, очевидно, никогда не будем иметь цифровых данных, в которых нуждаемся. Иногда мы их имеем, но они недостаточны» ².

С другой стороны, претензии клиометристов на сциентизацию истории посредством её «измерения» причудливо уживаются с... отрицанием научного статуса нашей дисциплины. В высшей степени показательны на этот счёт признания самого Фогеля, больше всех сделавшего для широкой популяризации клиометрических исследований. Присмотримся в этом плане к ходу его мыслей в носящей программный характер статье «Границы квантификации в истории». Подчёркивая необходимость и значение эконометрических исследований, он вместе с этим указывает на их границы. Что же они собой представляют?

Р. Фогель настаивает на невозможности с помощью таких исследований осмыслить человеческое поведение в целом. Ибо в этом случае «историки вторгаются в моральную и эстетическую сферы» ³. Вследствие этого сама квантификация в истории носит неизбежно ограниченный характер. Она, утверждает американский клиометрист, «не превращает историю в науку, а просто расширяет сумму научно обоснованного знания, на которое могут опираться историки». «Я не верю, - заключает он ход своих мыслей, - что квантификация требует отказа от истории как искусства» ¹.

201

Итак, один из самых ярких представителей «новой научной истории» вдруг утверждает, что история вообще не является наукой. Парадокс? Несомненно. Однако он имеет свою логику. Попробуем её обнаружить, обратившись к некоторым теоретико-методологическим основаниям «новой научной истории», акцентирующим изучение надличностных социально-экономических институтов и структур. Отсюда проистекала ориентация на союз с социальными науками, предполагавшая обильное заимствование их достижений, включая использование математических моделей. Такой союз действительно увеличивал эвристический потенциал исторической науки, повышал доказательную силу её построений, расширял её познавательные возможности, позволял претендовать на научность своих выводов. Но вместе с тем он таил в себе подводные камни, объясняющие противоречивые последствия истории её сциентизации.

Особенно ярко они проявились именно в «новой экономической истории», чьим авангардным отрядом являлись американские клиометристы. Увлечение количественным анализом, предполагавшим использование только обширных массивов цифровых данных, поддающихся обработке с помощью электронно-вычислительной техники и математического моделирования, имело своей оборотной стороной исключение из исследовательской практики целых сфер жизни прошлого, где источников такого типа было мало или они вовсе отсутствовали. Тем самым реконструируемый в рамках клиометрии образ прошлого неизбежно является ограниченным, неполным, фрагментарным, а значит, искажённым. Иначе говоря, он по определению не может претендовать на статус научной картины мира, что и порождает в среде самих клиометристов существенные оговорки относительно статуса своей дисциплины.

Вот одна из них, примечательная тем, что принадлежит убеждённому приверженцу сциентизации истории, профессору истории Калифорнийского технологического института Дж. Кауссеру. Характеризуя достигнутые на этом пути успехи, он особо подчёркивает, что благодаря им вырастает возможность того, «что история может стать, по крайней мере, отчасти, наукой».

202

При этом автор тут же разъясняет, какой смысл вкладывается им в это понятие: под ним понимается «не то, что историки обнаружат универсальные законы, но просто, что они установят широкое согласие по ряду важных, хотя и узких фактов» и докажут возможность «систематического исследования, базирующегося на ранее прочно обоснованных результатах» ¹.

Не умножая число подобных суждений, подчеркну, что приведённая выше оценка Р. Фогелем истории как искусства, а не науки является лишь крайним выражением достаточно распространённых среди американских клиометристов взглядов. Отдадим должное их логике. Действительно, дисциплина, чьи познавательные усилия ограничиваются сферой количественного анализа, не может претендовать на статус науки. Ибо вне его остаётся целый мир - мир человеческой личности, её мироощущений, чувствований, сложного переплетения сознательных и бессознательных поведенческих установок, её повседневной жизни. Трансляция этого мира в исключительное ведение искусства означала не что иное, как вынужденное признание своей методологической несостоятельности, неспособности выработать общую теорию исторического действия, охватывающую в диалектическом единстве все его факторы.

Итак, амбициозные претензии на научную строгость в решении важных, но дискретных исторических проблем, сопряжённые с радикальным пересмотром их традиционных интерпретаций, - и поразительная невосприимчивость к ведущим тенденциям развития исторической мысли последней трети XX в.; колоссальный объём исторической информации, хранящейся в банках машиночитаемых данных, - и незначительность признанных историческим сообществом результатов. Я уже не говорю об эзотерическом, доступном только для избранных языке клиометрии.

Не в этих ли «ножницах» следует искать истоки того полярного разброса мнений, который сопровождает всю историю клиометрии. Уже на заре её наряду с преувеличенными надеждами на познавательные возможности новой дисциплины, призванной, по убеждению её апологетов, революционизировать историческое познание, в её адрес можно было услышать подлинные проклятия, раздававшиеся к тому же из весьма авторитетных уст. Так, президент Американской исторической ассоциации К. Бройденбо предостерегал историков от «поклонения в храме этой богини-волчицы квантификации» ².

203

Сейчас, на рубеже столетий западная историография в своём отношении к клиометрии преодолела былые крайности. Она не поносит её как лжебогиню, но в то же время больше не видит в ней панацею, способную исцелить Клио.

Суть этого нового отношения точно сформулировал Дж. Тош, указав на включение количественного анализа в методологический инструментарий современной исторической науки как одного из его слагаемых. Он констатирует, что вклад «количественного» направления в объяснение истории оказался незначительным, так как полученные в результате анализа цифровых данных обобщения носят скорее описательный, чем интерпретационный характер. «Выявить тенденцию, продемонстрировать статистическую корреляцию этой тенденции с другой, - справедливо замечает английский учёный, - не значит объяснить её». В итоге он приходит к заключению, что «историкам предстоит не решение основных вопросов с помощью количественных методов, а разработка новых возможностей синтеза, где статистические выводы будут сочетаться с представлениями традиционной «качественной» истории. В этих ограниченных рамках количественные методы, несомненно, нашли своё место в исторической науке» ¹.

Присоединяясь в целом к этому общему выводу, полагаю всё же, что возможности контрфактического моделирования в истории ещё далеко не исчерпаны. Постигнутые на этом пути неудачи не могут перечеркнуть значение самой идеи построения контрфактических моделей, выдвинутой Р. Фогелем. Нужно лишь понять действительные причины этих неудач. Думается, они коренятся не в порочности этой идеи как таковой, а в той односторонности, с какой она реализовалась в трудах американского клиометриста и преодолеть которую возможно только на путях синтеза количественного и качественного анализа.

Поучительный опыт такого синтеза представлен в отечественной историографии.

204