3. И.Ю. Николаева: гендерный анализ в контексте методологического синтеза

Ирина Юрьевна Николаева (р. 1955) - автор оригинальной технологии исторического синтеза, появление которой знаменовало прорыв в методологии междисциплинарного анализа.

404

Если в XX в. идея междисциплинарности была отрефлексирована и сформулирована как ключевой принцип методологического обновления, то в XXI в. актуальной становится отработка конкретных технологий полидисциплинарного анализа, которые бы базировались на прочном фундаменте методологически системных процедур, соответствовали бы формирующейся новой эпистемологической парадигме науки, способной давать верифицируемое знание. Подчеркну, что трудностями конвертируемости различных дисциплинарных концептов и методов в методологически целостную технологию исследования во многом обусловлены и сложности гендерного анализа. Эти трудности во многом проистекали из отсутствия четких методологических установок, на базе которых можно было бы конструировать ту или иную междисциплинарную исследовательскую стратегию. Неразборчивая «всеядность» в выборе комплектующих теорий и методов в поиске междисциплинарной парадигмы, эклектизм и механистичность заимствования методов других дисциплин являлись характерной чертой разного рода исследований, относимых к области междисциплинарного подхода. Новизна разработанной И.Ю. Николаевой технологии определялась тем, что она строилась в соответствии со строгими критериями отбора комплектующих ее концептов и методов инодисциплинарного знания, а именно - внутренней когерентности используемого инструментария других дисциплин и их совместимости с отобранными для анализа конкретной проблемы историческими теориями и методами. Принцип системности построенной междисциплинарной технологии выразился в том, что отбор се комплектующих строился на основаниях их обшей фокусируемости, взаимодополняемости и конвертируемости привлекаемых концептов и методов. По определению автора рассматриваемой технологии, именно проблематика бессознательного является интегрирующей компонентой таких теперь уже широко вошедших в научный оборот теорий, как, скажем, теория габитуса французского социолога П. Бурдье, теория идентичности американского психоисторика Э. Эриксона, теория социального характера Э. Фромма, теория установки грузинской школы Д. Узнадзе, культурологические концепции смеха Р. Генона, Г. Нодия и др. А потому именно сфера бессознательного была определена как фокус, в котором преломились означенные концепты и создавались возможности для синтетического использования их ресурсов.

405

Сфера бессознательного при этом понимается как не осознаваемая, но чётко упорядоченная историческим стилем жизни общества матрица социально-психологических установок сознания и поведения людей, формирующаяся историческим опытом различных социальных слоев, поколений и отдельных личностей.

По мнению ведущих российских специалистов, книга И.Ю. Николаевой знаменовала появление перспективного направления в теории и практике исторического познания, эвристическая новизна и ценность которого заключалась как в разностороннем теоретико-методологическом обосновании предложенной междисциплинарной стратегии, так и ее апробации на широком круге исследованных проблем от харизмы Меровингов до специфики модернизационных процессов в России ¹. В ее рамках впервые открывается перспектива строго научного анализа ментальности в режиме верификации полученных знаний.

Неотъемлемым элементом данной междисциплинарной стратегии является гендерный анализ, ибо, подчёркивает И.Ю. Николаева, «внешне мало связанные с властным кодом культуры гендерные установки сознания и поведения личности на бессознательном уровне воспроизводят общий рисунок ментальных матриц властного сознания» ². Отсюда проистекает стойкий интерес Ирины Юрьевны к гендерной проблематике, во многом предопределившей её исследовательские предпочтения и саму направленность научной и педагогической деятельности.

Формирование личности Николаевой-учёного и педагога протекало в стенах Томского университета, на исторический факультет которого она поступила в 1972 г. после окончания средней школы в Якутске. Уже в студенческие годы она сделает свой выбор, начиная специализацию по кафедре истории древнего мира и средних веков, связав с ней всю свою дальнейшую жизнь в науке. В 1984 г. она успешно защищает кандидатскую диссертацию «Проблемы социальной революции в современной американской буржуазной психоистории». Но в дальнейшем её научные интересы, как и педагогическая деятельность, концентрируются в области истории Средних веков, в особенности ментальности средневековых людей.

406

Одновременно происходило обретение столь необходимой для историка-исследователя и педагога гражданской зрелости. Погружаясь в прошлое, историк, вспомним М. Блока, должен с широко открытыми глазами идти по жизни; иначе он превращается в эрудита, в антикварное орудие, в таком случае - ему лучше отказаться от звания историка ³. Такая органическая связь с жизнью проходит через всё творчество И.Ю. Николаевой, сообщая внутренне присущую ему актуальность. В этой связи чётко выражается гражданская позиция Ирины Юрьевны, демонстрирующая её сопричастность со всем, происходящим в стране и мире. Это деятельная позиция, не просто отражающая жизнь, но и активно на неё влияющая. Сошлюсь на смелое выступление И.Ю. Николаевой вместе с её коллегой по кафедре В.М. Мучником на первом в Томске негосударственном телевизионном канале в августе 1991 г. против ГКЧП.

Не будем забывать о гражданской позиции И.Ю. Николаевой, характеризуя развитие её научных взглядов. Важный этап в их формировании приходится на 2-ю половину 1990 - начало 2000-х гг., когда явственно проявляются контуры её оригинальной методологической концепции. Знаковой стала принадлежащая её перу глава «На путях методологического синтеза: опыт интерпретации раннесредневековой ментальности» в коллективной монографии томских историков «Историческая наука и историческое сознание» ¹. Определяя вектор поиска современной гуманитарией путей анализа социального поведения людей, И.Ю. Николаева писала: «В ходе этого поиска наука настойчиво подбиралась к возможности выявления сложной связи видимого и невидимого, мира материального, внешнего и мира тонких структур умонастроений. Оказалось, что каркас этих миров один, и строится он из кирпичиков коллективного и индивидуального бессознательного» ².

Так было обозначено магистральное направление методологических поисков самой Ирины Юрьевны. Это - исследование бессознательного, рассматриваемого в широком социально-историческом интерьере посредством привлечения взаимодополняющих друг друга (комплиментарных) исследовательских стратегий, выработанных в различных областях гуманитарного знания.

407

Позднее, поясняя новизну своей исследовательской технологии, она указывала на обоснование метода междисциплинарного изучения ментальных явлений на базе комплиментарных концепций, чья взаимодополняемость определяется и контролируется параметром их сфокусированности на сфере бессознательного. «Тем самым, - заключает автор, - удаётся избежать практики произвольного выбора «комплектующих» для междисциплинарной исследовательской техники анализа, выбора, который нередко приводил к неразборчивой всеядности со всеми вытекающими последствиями» ³.

И.Ю. Николаева выбирает достаточно широкий круг таких взаимодополняющих и контролирующих друг друга исследовательских подходов, принадлежащих Э. Фромму, Э. Эриксону, П. Бурдье, Д. Узнадзе, М. Веберу и некоторым другим авторам, оперирующим такими моделями бессознательного, которые вскрывают его социокультурную и историко-природную предпосылочность. Таким образом, избираются чётко определённые концепты, открывающие возможность работы в строгом режиме, ибо, как бы они ни различались между собою, во всех случаях в качестве принципиального методологического ориентира присутствует анализ структур умонастроений в их социальном контексте. На этой концептуальной основе И.Ю. Николаева разрабатывает целостную методологию научного исследования, которая, однако, не замыкается в сфере теоретических постулатов. Напротив, Ирина Юрьевна акцентирует богатые эвристические возможности синтеза указанных выше исследовательских стратегий в историографической практике. Верификация теоретических построений в истории рассматривается в качестве необходимого условия доказательства их истинности ¹.

Эта методологическая целостность обусловливается целостностью самого предмета - человека в его многообразных связях и опосредованиях. Она понимается в русле происходящего в мировой науке антропологического поворота, но в его российской версии, исходившей из диалектики индивидуального и общего, микро- и макроанализа в истории и обнаруживавшей устойчивый вкус к социальному анализу и обобщению.

408

Именно в этом смысле И.Ю. Николаева пишет об антропологическом подходе к истории, усматривая его суть в известном определении Ю.М. Лотманом человеческой личности как «сложной психологической и интеллектуальной структуры, возникающей на пересечении эпохальных, классовых, групповых и индивидуально-уникальных моделей сознания и поведения» ².

Такое понимание человеческой личности в соответствии с логикой современного развития мировой и отечественной гуманитарной мысли закономерно привело И.Ю. Николаеву к специальному изучению в рамках её методологии гендерных отношений. Ибо эти последние, как мы убедились, составляют один из определяющих факторов исторического процесса, конкретизируя и диверсифицируя самое понятие человеческой личности.

Свой концептуальный подход к их изучению И.Ю. Николаева формулирует на примере исследования такой сферы гендерного сознания и поведения, как мир интимных отношений и сексуальности. Отмечая, что «процесс обретения культурной оснастки сексуального поведения имел и имеет специфически различные формы выражения в разных обществах на разных этапах их развития», она подчёркивает: «Эти формы тесным образом связаны со всем стилем жизни порождающих их людей и культур и представляют собой часть той системы социальных связей, которые опосредованы друг другом - отношений власти, собственности, климатогеографического и демографического ландшафта, религиозных предпочтений. Именно эта взаимообусловленность побуждает нас искать корни меняющихся алгоритмов интимной или частной сферы в общих исторических подвижках тех или иных социумов» ¹.

409

В числе этих отношений И.Ю. Николаева особенно большое значение придаёт отношениям власти и собственности, подчёркивая, что вне их круга «невозможно понять человека в истории, невозможно расшифровать логику складывания той или иной гендерной идентичности» ².

Так обозначается основная проблематика исследований самой И.Ю. Николаевой и её учеников, ориентированных на приближение к пониманию различий гендерного сознания и поведения на разной культурно-исторической почве. Такой подход необходимо предполагает обращение к, по выражению Ирины Юрьевны, «исторической пластике», содержащей в своём основании некие древние архетипы, мутировавшие под совокупным влиянием всего комплекса социокультурных и политико-экономических условий и обстоятельств, представлявших определённую структурную целостность. За основу берётся базовый архаичный модус идентичности в его социопсихологическом измерении. Это архетип властных отношений. Характеризуя его, И.Ю. Николаева использует образную и вместе с тем точную формулировку американского социолога Р. Барта: «Имя мне легион - могла бы сказать власть... Власть гнездится везде, даже в недрах того самого прорыва к свободе, который жаждет её искоренения» ³.

Под этим углом зрения в статье исследуются истоки европейского гендерного культурного кода в античном мире. Античность, полагает И.Ю. Николаева, даёт возможность выявить образы бытования архаичной власти. Это власть мужчины в семье, во всех сферах частной жизни как части мужского политического доминирования в обществе. Сравнивая древнегреческую и римскую гендерные идентичности, она указывает на некое объединяющее их при всех различиях начало: ни греки, ни римляне не делали различия между гомосексуализмом и гетеросексуализмом. Из этого достаточно известного специалистам факта автор умозаключает, что действительная линия различия гендерного поведения для них проходила совсем в иной плоскости, чем в европейской культуре. Они различали другое: активность и пассивность. Отсюда следует принципиальный вывод о своеобразии античной идентичности.

410

Отмечая, что власть, доминирование в сексуальных отношениях составляли её незакамуфлированную природную и психологическую основу, И.Ю. Николаева продолжает: «Жизнь, частная, общественная, торговая, артистическая, воспринималась и ощущалась как перманентная борьба, как война, как охота, где добычей является человек - и причём зачастую не столь уж важно было, являлась ли эта добыча женщиной, ребёнком, приглянувшимся юношей или кем-либо ещё. Чем сильнее был человек этого архаического общества, тем лучшая добыча ему доставалась» ¹.

Отправляясь от этого исходного пункта, И.Ю. Николаева на разнообразном историческом материале прослеживает трансформацию гендерных отношений в античном обществе, вектор которых составляло движение к индивидуальной свободе. «Именно античный мир Средиземноморья в силу целого комплекса климатогеографических, экономических и политических реалий, - пишет она, - накопил те социально-психологические установки сознания и поведения, которые создавали благоприятные предпосылки для расширения пространства индивидуальной свободы, оборотной стороной чего явилось более раннее, нежели в других традиционных обществах, изменение алгоритма гендерных отношений» ². Отметим при этом мастерское использование автором, казалось бы, незначительных деталей, позволяющих, однако, судить о культурно-исторических мутациях, которые претерпевали гендерные установки сознания и поведения в античном мире.

И хотя эти мутации не носили всеобъемлющего характера, они служили, подчёркивает И.Ю. Николаева, используя выражение С.С. Аверинцева, «опорными линиями», задававшими абрис культурно-исторической картины европейского общества. Даже, завершает она свою статью, экономический и культурно-нравственный упадок, сопровождавший крах Римской империи, и варварские завоевания, «не смыли напрочь те новые установки сознания и поведения, которые свидетельствовали о коррективах, внесённых ходом истории в характер гендерных отношений» ³.

В других своих работах И.Ю. Николаева исследует дальнейшую трансформацию европейского гендерного культурного кода, прослеживая существенную «ревизию» гендерной асимметрии в социокультурном ландшафте средневековой рыцарской Европы.

411

Формирование новой гендерной идентичности в Средние века она рассматривает на примере Франции, характеризуя её как своеобразный этнокультурный полигон, на котором «отрабатывались» новые гендерные стереотипы сознания и поведения европейцев, прямо или косвенно закреплявшие за женщиной статус активно и свободно действующего персонажа исторической жизни. Правда, оговаривается она, точнее следовало бы говорить о переходе, используя выражение М.М. Бахтина, к «некоторой свободе» гендерного сознания и поведения, проявляющейся здесь отчётливее, чем где-либо в Европе. Но почему? Почему именно во Франции раньше всего обнаруживает себя новый гендерный код европейской культуры, какие историко-культурные основания имела французская гендерная идентичность для своей авангардной роли в культуре Запада вплоть до Новейшего времени? Отвечая на этот вопрос, И.Ю. Николаева обращается к культу прекрасной дамы, который включается ею в широкую социально-историческую и историко-психологическую перспективу. Она отмечает присущую французскому средневековому обществу высокую степень приращения новых установок сознания и поведения, связанную с процессом индивидуализации и, как следствие его, социально-историческую динамику ¹.

Методология И.Ю. Николаевой, на которой основывается её изучение своеобразия французской гендерной идентичности, наиболее рельефно демонстрируется в пространной статье, опубликованной на страницах дискуссионного клуба альманаха «Адам и Ева». Обращаясь к языку длительной временной протяжённости, Ирина Юрьевна воссоздаёт здесь яркую картину продолжающегося по сей день стойкого французского влияния на европейский гендерный культурный код. «Как ни парадоксально, - пишет она, - но пафос нарождавшегося европейского индивидуализма, ощутимый в любовной лирике писем знаменитой Элоизы, французской монахини XII в., отважившейся свободно выразить неразделённое любовное чувство, от которого никакие перипетии судьбы не могут заставить её отказаться, находит преломление в сентиментальной патетике романов Жорж Санд, Ф. Саган, песен Э. Пиаф, М. Матье и П. Каас, также имевших и имеющих культовую значимость для западного мира» ².

Констатируя, что гендерная асимметрия раньше всего стала изживаться на Западе на французской этнокультурной почве, И.Ю. Николаева связывает узловые моменты вектора этого движения с ключевыми явлениями западноевропейской истории.

412

При этом, опираясь на накопленные исследовательской практику теоретические и конкретно-исторические знания, она предостерегает от упрощённо прогрессистского истолкования истории как «поступательно разворачивавшегося во времени и пространстве царства гендерной свободы». В общем процессе преодоления гендерной асимметрии исследовательница обнаруживает определённую ритмику, свои приливы и отливы, когда наработанные культурой новые гендерные идеалы и поведенческие модели подвергались ревизии, пародированию или прямому отрицанию.

Она начинает с эпохи Великого переселения народов и образования варварских государств, усматривая в ней истоки французского этнокультурного своеобразия. Уже в Меровингском государстве ею отмечается ряд зафиксированных традицией установок, которые в сопоставлении с гендерным хронотопом других культур оттеняют их специфику в алгоритме большого времени. Достаточно вспомнить эдикт Хильперика (2-я половина VI в.) о праве женщины наследовать аллод, чему не было параллелей ни в англо-саксонском, ни в древнерусском законодательстве.

Однако И.Ю. Николаева не просто констатирует сам факт более высокого социального статуса французской женщины. Она сосредоточивается на поисках его причин, отыскивая их в самой логике генезиса государства Меровингов. Ирина Юрьевна усматривает смысловой параллелизм относительно высокого статуса женщины у франков с особенностями их завоевания романизированной Галини, его быстроте и относительной плавности складывания диалога с завоёванным населением. На разнотипном источниковом материале с привлечением новейшей исследовательской литературы она убедительно показывает, как в этом бродильном котле закладывались основы нового гендерного кода, оплодотворённого культурной генетикой обеих сторон. Отмечая сложный и противоречивый характер этого процесса, И.Ю. Николаева выделяет его главные фазы. Весь ее анализ насыщен яркой исторической конкретикой, верифицирующей основные авторские положения и позволяющей читателю получить наглядное представление о действии самого механизма складывания и закрепления нового кода гендерных отношений во франкском королевстве.

413

В особенности же такая «плотность» исторической конкретики демонстрирует научное значение методологии И.Ю. Николаевой, ключевым положением которой является обоснование необходимости системного подхода к изучению гендерных отношений. «Оцивилизовывание пространства гендерных отношений, - пишет она, - шло рука об руку с аналогичным процессом в толще той жизни, которую традиционно принято называть социально-политической» ¹. В частности, поясняет она свою мысль, унаследованные от предшествующей цивилизации культурно-религиозные ценности и установки, подобные этической максиме единобрачия, с трудом укоренявшиеся даже в среде галло-римской знати, именно благодаря сложившейся структуре относительно «равновеликих агентов» (П. Бурдье) могли окрепнуть и дать жизнь новым гендерным практикам, дисциплинировавшим витальную безграничность сексуальных влечений.

Наряду с этим И.Ю. Николаева указывает на значение материальных обстоятельств, влиявших на формирование новой гендерной идентичности (богатства, собственности и т.п.) и, конечно же, обстоятельств нематериальных, относящихся к сфере духовной жизни феодализирующегося франкского общества. Таким образом, заключает И.Ю. Николаева, «то, что новый код гендерных отношений во франкском королевстве начал оформляться раньше, чем в каком-либо ином, напрямую связано с комплексом многочисленных причин, по которым в нём же раньше, чем где-либо, был заложен прочный фундамент под диалог социальных сил, имевший результатом оформление уже собственно средневекового общества» ¹.

В этом комплексе причин И.Ю. Николаева акцентирует значение бессознательного в формировании европейского гендерного кода. Заимствуя у Й. Хейзинги понятия «агон» и «атональная игра», она в соответствии со своим пониманием этого значения придаёт им расширительное толкование. Если нидерландский мыслитель ввёл в научный оборот понятие «агон» для обозначения игры-состязания, игры-соперничества ², то И.Ю. Николаева включает в него и подсознательную готовность к борьбе, связанную с самоутверждением, которое может перерастать в поступки и действия, и подчёркивает, что основания его формируются в сфере бессознательного. В этом и заключаются трудности его улавливания.

414

Для их преодоления она обращается к психоаналитической, семиотической и структуралистской традициям, отталкиваясь, в частности, от цитированного выше принадлежащего Р. Барту определения власти.

Исходя их этого, И.Ю. Николаева исследует смысл и значение агональной игры в Раннее Средневековье на примере поведения двух известных персонажей, воплощавших разные модели женской святости и сексуальной свободы. Первая из них представлена св. Радегундой, основательницей женского монастыря в Пуатье, вторая - Фредегондой, бывшей наложницей меровингского короля Хильперика, вытеснившей, по выражению Ирины Юрьевны, его законную жену из королевского алькова. Немногими, но выразительными и запоминающимися чертами она реконструирует их образы. Подвижничество, аскеза и благочестие одной и витальность и сексуальность другой, показавшие, насколько широки были возможности женщины воспользоваться «подаренным ей природой капиталом». «Святость Радегунды как одна из экстрем гендерного кода поведения и природная витальность Фредегонды как её антипод, - подчёркивает исследовательница, - звенья одного культурного цикла, в котором можно увидеть цивилизационную подоплёку агональной игры, способствовавшей наработке новых культурных стереотипов» ³.

Для понимания концепции И.Ю. Николаевой особое значение имеет её интерпретация образа Радегунды сквозь призму истории жизни этой последней. Дочь тюрингского короля, она в восьмилетнем возрасте стала пленницей сына Хлодвига Хлотаря и позднее против своей воли была с ним обвенчана, а затем бежала от него и приняла постриг. У истоков этой сложной коллизии, приведшей к обращению Радегунды из особы королевского рода в основательницу монастыря, ставшую впоследствии святой, стоит, полагает И.Ю. Николаева, всё та же агональная ситуация.

415

Она указывает на социально-знаковый характер приоритетов Хлотаря в выборе брачной партии, усматривая его не только в знатном происхождении Радегунды, но и в том, как её готовили к свадьбе, давая образование в соответствии со стандартами изысканной галло-римской культуры. Но ничто, добавляет она, не могло заставить юную королеву забыть обстоятельства её появления при меровингском дворе. Хлотарь не только принадлежал к роду, повинному в гибели её отца, но и был причастен к убийству её брата-заложника. Логично полагать, заключает автор, что принудительный брак лишь закрепил её ненависть к мужу, породив к тому же то отвращение к сексуальной стороне брака, какое послужило одной из причин её аскезы ¹.

Таким образом, И.Ю. Николаева указывает на гендерный агон как источник кризиса идентичности Радегунды, приведший её к вершинам религиозной неформальной власти, когда в сознании современников её авторитет мог вполне поспорить с авторитетом святых-мужчин. При этом, однако, она делает важное уточнение: этот гендерный агон сыграл культурно-продуктивную роль благодаря тому, что Радегунда обладала соответствующим материальным и политическим капиталом, будучи богатой и знатной женщиной. Так мы опять имеем дело с системным подходом, демонстрирующим своё преимущество в изучении гендерной идентичности, поскольку он требует учёта всей совокупности влияющих на неё обстоятельств.

Продолжая эту тему, отмечу значение, какое И.Ю. Николаева придаёт в формировании европейского гендерного кода античной культурной традиции, показывая это на примере Радегунды, бывшей не просто монахиней и даже святой, но и изысканно культурной по меркам своего времени женщиной. Ибо наличие во франкском обществе более рафинированной культурной традиции, чем собственно франкская, способствовало пластичной работе механизмов окультуривания. И вновь Ирина Юрьевна обращается к языку долгого времени, протягивая нити от своей героини в последующие столетия французской истории.

416

От образа Радегунды, равно как и подобных ей, пишет она, «берут начало те смысловые опорные линии гендерного сознания, которые будут явлены в классическую эпоху французского Средневековья в образе знаменитой Элоизы, на его закате в образе Кристины Пизанской и Маргариты Наваррской, в Новое время - мадам де Сталь» ². Исследуя своеобразие французской гендерной идентичности в режиме длительной временной протяжённости, И.Ю. Николаева характеризует этих женщин как образы единой линии культурной трансформации гендерного сознания во Франции, продолжающейся вплоть до современности.

Вместе с тем И.Ю. Николаева никак не преувеличивает значение складывавшегося в Меровингском государстве нового кода гендерных отношений. Те формы, пишет она, в которых проявлялась свобода и дееспособность женщин в Раннее Средневековье, отнюдь не предотвращали возможность самого варварского обращения с ними, вплоть до сожжения за прелюбодеяние, в обществе, основанном на гендерной асимметрии. В таком обществе баланс гендерных отношений естественно складывался не в пользу женщин: это было выраженное мужское общество. Тем большее научное значение имеет стремление И.Ю. Николаевой обнаружить в этом обществе ранние ростки преодоления гендерного неравенства, так как им принадлежало будущее. Помещая их в долговременную историческую перспективу, она указывает, что именно они «заложат основу этнокультурного генотипа французской гендерной идентичности во всей её специфике» ¹.

Такой же системный, тщательно сбалансированный анализ присутствует и в других разделах статьи, где рассматривается культ прекрасной дамы и соответствующие литературные произведения, включая рыцарские романы и поэзию трубадуров, а также французская средневековая городская культура, в том числе поэзия Ф. Вийона, отражавшая корректировку гендерной асимметрии бюргерского сознания. Не будем на этот раз следовать за И.Ю. Николаевой в её анализе. Отметим только заключительный вывод, убедительно обоснованный всем содержанием статьи. «Социальный ландшафт Франции, её этнокультурный генотип, - подытоживает автор, - создали благоприятные условия для динамичного «наращивания» культурного капитала, изменения гендерного сознания и стиля жизни».

417

Новые гендерные практики и установки сознания, нарабатываемые прежде всего в среде элиты, и были, подчёркивает автор, «насквозь пронизаны той специфической природой властных отношений, отношений собственности, в которых и являет свой лик социальность». Их значение она видит в том, что они задавали тон процессу индивидуализации французского общества, приведшему к тому, что Франция стала «лабораторией такого культурно-психологического опыта, который оказался продуктивно значимым и для последующих поколений французов, определив в перспективе «большого времени» многие культурные мутации их современного сознания» ².

Рассмотренная выше статья демонстрирует возможности разработанной И.Ю. Николаевой методологии исследования гендерной идентичности в режиме длительной временной протяжённости. Мы могли убедиться в значительном эвристическом потенциале, присущем этой методологии в макроисторческом исследовании.

Столь же значительными возможностями она обладает и в микроисторчиеском исследовании. Удачным примером применения её на микроисторическом уровне служит исследование И.Ю. Николаевой единичного гендерного казуса - полуанекдотического случая, имевшего место в 1860-е гг. в одном из сёл Воронежской губернии. Многочисленные попытки крестьян водрузить на церковную колокольню новый колокол неизменно оканчивались неудачно, пока местный дьяк, порешив, что колокол не поднимался из-за большого числа грешников среди прихожан, потребовал, чтобы из толпы вышли снохачи. Неожиданно в сторону отошла почти половина собравшихся, после чего колокол был водружён на колокольню. Свою интерпретацию этого казуса И.Ю. Николаева сформулировала в вызвавшем оживлённую дискуссию докладе на Всероссийской конференции «Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории» (Томск, 2003), а затем обстоятельно обосновала в опубликованных вскоре материалах этой конференции ¹. Остановимся на этой интерпретации подробнее, поскольку она особенно рельефно раскрывает методологическое кредо Томского центра гендерных исследований.

418

Статья начинается с обоснования возможности и даже необходимости реконструкции бессознательного в изучении ментальных процессов. Признавая трудность обнаружения, а главное, дешифровки связи бессознательного и сознательного, его прямую неявленность в источниках, автор полемизирует с теми отечественными (А.Л. Юрганов) и зарубежными (А. Буро) учёными, кто на этом основании репрессирует область бессознательного из исторического дискурса. Заметим, что это не умозрительная полемика, основывающаяся на цепи логических доказательств с привлечением соответствующей методологической и историографической литературы. Напротив, аргументируя своё убеждение в возможности корректной реконструкции бессознательного как фундамента ментальных установок, И.Ю. Николаева обращается к исторической конкретике, а именно, к вышеприведённому казусу со снохачами. Она предлагает процедуру системного анализа этого казуса, позволяющую верифицировать его в широком макроисторическом контексте (теории модернизации).

Итак, что заставило снохачей выйти но требованию дьякона из толпы, собравшейся у церкви? Отказываясь от поиска простого ответа на этот вопрос, который можно найти, например, с помощью методологии классического фрейдизма, И.Ю. Николаева встраивает этот казус в общий казуальный ряд, объясняющий своеобразие гендерных отношений в русской крестьянской семье. В статье осуществляется комплексный, базирующийся на междисциплинарном подходе анализ обстоятельств, породивших это своеобразие. Кратко перечислим их. Это специфика русской крестьянской семьи в Новое время, включавшей в себя несколько поколений домочадцев. Это и неблагоприятные по сравнению с большинством стран Запада природные условия, в которых приходилось хозяйствовать русскому крестьянину, постоянно ставившие его и всю страну на грань голода. Это и вытекающая из такого положения вещей авторитарная власть домохозяина, являвшегося гарантом исполнения жёстких предписаний крестьянской общины, пристально следившей за дележом земли в своих пределах и за сбором рентных платежей. Это и распространение его власти на сферу сексуальных отношений, порождавшее в массовом масштабе снохачество как специфическое русское явление, локализиваннос в крестьянской среде. Это, наконец, и «равнодушно-простодушное» отношение крестьянского мира к данному явлению.

419

Таким образом, в статье выстраивается некоторая последовательность, органически увязывающая патриархально-иерархический код взаимоотношений в русской крестьянской семье с требованиями экономической необходимости и демографической ситуацией. Однако, подчёркивает И.Ю. Николаева, такое отношение к снохачеству не может быть понято лишь в рамках объяснения специфики властных отношений в данном типе семьи. «Реакция "сноху любит", - пишет она, - вскрывает пласт проблем, связанных со своеобразием сексуальной ментальности русской крестьянской среды этого времени» ¹. Она апеллирует к накопленному в литературе обширному материалу, позволяющему реконструировать типичные модели сексуального поведения в этой среде с доминирующими формами примитивной чувственности и, соответственно, реконструировать этот срез крестьянской ментальности. Это и научная литература, и литературная традиция (Н.С. Лесков), и дискретные свидетельства русских и иностранных путешественников, и серийные исследования крестьянского фольклора, фиксирующие устойчивые автоматизмы сознания, и, наконец, психоаналитический инструментарий, во многом позволяющий снять противоречие между обыденной практикой сексуальной жизни крестьян и религиозной моралью.

Почему же в данном случае религиозная мораль с её сексуальными запретами взяла верх над повседневной бытовой практикой? Внимательно проследим за ответом на этот вопрос, который даёт И.Ю. Николаева, акцентирующим принципиальную новизну изучения гендерной идентичности. Под её пером казус со снохачами становится отправной точкой исследования ментальности русского крестьянства, своеобразным фокусом, высвечивающим её характерные особенности в эпоху российской модернизации. Тем самым на конкретном материале показывается значение гендера в общеисторических процессах.

Итак, последуем за И.Ю. Николаевой в её интерпретации данного казуса. Она начинает с обращения к психоаналитическому инструментарию, позволяющему объяснить, почему снохачи, боявшиеся божьего гнева, тем не менее, в обыденных обстоятельствах как будто забывали про греховность своего поведения. Защитные механизмы психики, поясняет она, способствовали тому, что в конкретных бытовых ситуациях «неудобное» религиозно-культурное табу репрессировалось, вытеснялось на периферию сознания, но в то же самое время в самой ментальности снохачей оно сохранялось на нормативном уровне в качестве непреложной религиозно-этической нормы.

420

Для их саморазоблачения потребовались форс-мажорные обстоятельства, выразившиеся в прямом обращении к ним дьяка («Господь видит греховодников и не даёт им утвердить колокол»), утверждавшем непререкаемую власть императива: «снохачество - большой грех». «Сработал механизм, - заключает И.Ю. Николаева, - как сказал бы Э. Эриксон, ригидно-мстительной и карающей функции Супер-Эго, внутреннего агента «слепой морали» ¹.

Оговариваясь, что в данном случае мы имеем дело лишь с одним из срезов ментальности русского крестьянства, выявляющим его архаическую составляющую (вспомним, что половина из собравшихся в тот приснопамятный день у церкви крестьян из толпы не вышла), И.Ю. Николаева подчёркивает познавательную ценность анализа этого среза. Посмотрим, в каком примечательном ракурсе он осуществляется, выводя полуанекдотический случай в сферу политики. Указывая, что анализ даже одного сегмента крестьянской ментальности, представленного в этом случае, позволяет на новом уровне поднять вопрос о её структурной целостности, и обозначая возможные пути её реконструкции, И.Ю. Николаева прежде всего подчёркивает её политическую составляющую. Выступающая в казусе со снохачами система крестьянских гендерных ментальных установок, полагает она, свидетельствует об их изоморфной (аналогичной, подобной) природе с установками политическими. Ибо речь идёт об авторитарной структуре сознания с присущими ему императивностью идеала и одновременно страха перед ним. Прозрачно высвечивающаяся в рассматриваемом казусе логика этого сознания, пишет Ирина Юрьевна, «позволяет обнаружить некую параллель комплексу ментальных установок крестьян в отношении к власти авторитету, в политическом смысле» ².

Однако И.Ю. Николаева не просто фиксирует присутствие политического среза в метальных установках русского крестьянства в середине XIX в., но и прослеживает его значение в российской истории XX в.

421

Опираясь на концептуальные системы П. Бурдье и Э. Фромма, он указывает, что базовый для архаического сознания психоэмоциональный комплекс (ощущение бессилия и страха перед властью, а с другой стороны, безоговорочное принятие её непререкаемого авторитета и восхищение её силой) в исторической действительности сообразно её реалиям порождал соответствующие культурно-религиозные мутации, «конвертируясь» в разнообразные формы не только почитания, но и протеста. «Казалось бы, -пишет И.Ю. Николаева, - глубоко укоренённые в глубинных пластах сознания политические мифологемы русского крестьянства («царь-батюшка» - «самодержец») на поверку, как показала действительность революций начала века, оказались чрезвычайно хрупки. За этой хрупкостью скрывается феномен психологической слабости авторитарной личности, которую не единожды отмечали исследователи. В приведённом казусе уязвимость такого рода сознания, его хрупкость проявилась со всей очевидностью» ¹.

Ещё раз подчеркнём большие эвристические возможности обосновываемой Й.Ю. Николаевой методологии гендерных исследований. Предпринятый в её рамках системный анализ крестьянской ментальности с помощью сфокусированной на изучении бессознательного технологии позволил показать социокультурную изморфность гендерных и политических установок. Благодаря этому осуществляется логически выверенная, строго верифицированная реконструкция малозначительного события, случившегося в 1860-е гг. в одном из сёл Воронежской губернии, как явления системного ряда, характеризующего происходившие в России модернизационные процессы вплоть до революционных потрясений начала следующего столетия ².

Но это означает, что рассматриваемая нами методология позволяет углубить понимание продолжающей оставаться актуальной проблемы предпосылок, причин и природы русской революции. Далёкая от политической и идеологической ангажированности, столь ярко проявляющейся в современных дискуссиях о революции 1917 г., статья помогает понять её важные черты, коренящиеся в глубинных пластах архаического сознания: с одной стороны, относительная лёгкость победы революции, а с другой - её кровавый характер, сопровождавшийся вытеснением одних мифологем другими, но также вытекавший из авторитарной структуры массового характера.

422

Проблема русской революции не является, разумеется, предметом специального исследования И.Ю. Николаевой, ведущегося в ином формате. Изучаемый в статье гендерный казус она, однако, как уже отмечалось, сопрягает с теорией модернизации, вписывая в широкий макроисторический контекст, что и определяет его познавательный потенциал. Реконструируя это событие в его исторической объёмности, Ирина Юрьевна убедительно показывает, как оно проливает свет на природу эндогенных процессов российской модернизации, их слабой будирующей роли в становлении новых рыночных экономических структур и соответствующего им нового политического мышления. В частности, она указывает на тормозящее модернизацию влияние автоматизмов сознания и поведения, фиксированных установок (Д. Узнадзе) крестьянской среды. Отмечая чрезвычайную устойчивость этих ментальных установок, проявлявшихся в прочности крестьянской общины, которую не смогли разрушить ни реформы 1860-х гг., ни столыпинский проект аграрной модернизации, автор представляет поучительный материал для объяснения поведения крестьян во время революций начала XX в., да и в последующее время.

Не останавливаясь на других сюжетах, рассматривавшихся в этой статье, в частности на любопытном сопоставлении российской модернизации с модернизационными процессами в Новом Свете, отметим связанную с этим сопоставлением глубокую мысль И.Ю. Николаевой, относящуюся уже к самой природе исторического познания. Замечая, что исследователю в его попытках обрести искомую содержательную полноту будет трудно обойтись без историко-социологического оселка - теории модернизации, она продолжает: «Лишь с помощью постоянных «челночных» движений -от макроисторической гипотезы к анализируемому микроисторическому явлению или казусу, и опять к большому плану, уточнённому и проблематизированному этим материалом, и так до бесконечности - можно приблизиться к пониманию сути сходства и различия модернизационных моделей» ¹.

423

Это положение имеет общеметодологическое значение, так как относится, конечно, не только к теории модернизации. Здесь точно формулируется общая закономерность исторического познания, акцентирующая диалектическое единство конкретно-исторического и теоретического знания. Постоянное «челночное» движение от частного к общему, от единичного явления к объясняющей его теоретической модели и в обратном направлении, снимающее антитезу микро- и макроисторического исследования, характеризует саму природу познавательного процесса. В его современном понимании обращение к теоретическому знанию является обязательной предпосылкой корректной реконструкции единичного исторического явления, равно как историческая конкретика не только наполняет ту или иную модель необходимым эмпирическим содержанием, придавая ему доказательную силу, но и уточняет её, предотвращая опасность её догматизации. Предпринятое И.Ю. Николаевой полидисциплинарное исследование казуса со снохачами в контексте специфики российской модернизации наглядно раскрывает на гендерном материале научную плодотворность такого исследования, демонстрирующего неразрывную связь и взаимообусловленность конкретно-исторического и теоретического подходов и, соответственно, умелое обращение к разным скоростям социально-исторического времени.

Эти черты методологии И.Ю. Николаевой получили дальнейшее развитие в её недавно опубликованной монографии, где автор, исследуя специфику российской модернизации, обращается к гендеру как, вспомним Н.Л. Пушкарёву, своеобразной экспертизе проделанной работы. Её значение тем более велико, что в книге предлагается скрупулёзно обосновываемая оригинальная концепция модернизационных процессов в России Раннего Нового времени, рассматривающая их в режиме долгого времени в сопоставлении с раннеевропейской модернизацией как разные варианты Перехода к Новому времени, обусловленные всей совокупностью социоисторических и ментально-религиозных различий европейского Запада и России.

С этих позиций в книге исследуется феномен опричнины. Вопреки общепринятому в литературе мнению, И.Ю. Николаева полагает, что при всей уникальности данного феномена, оформившегося в специфическом российском историко-психологическом и религиозно-культурном ландшафте, он не может быть выведен за рамки процессов, происходивших в то же время в Западной Европе.

424

Более того, продолжает она, такой ракурс рассмотрения опричного феномена открывает путь к действительному пониманию специфики модернизационных процессов в России. Определяя суть опричнины как исторический «срыв» первой русской модернизации, обернувшийся не только социальным хаосом, но реактуализацией архаических установок сознания и поведения людей во всех сферах бытования общества и повлекший деформацию всего накопленного опыта духовной и политической культуры общества, автор ставит перед собой задачу раскрыть его социально-психологическую основу ¹.

Так в общих чертах выглядит выдвинутая И.Ю. Николаевой оригинальная гипотеза опричного феномена, получающая убедительную верификацию на страницах её книги. Достигается это посредством анализа психоэмоциональной сферы бытования русского общества, но прежде всего гендерной идентичности и смеховой личины создателя опричнины Ивана Грозного, чему посвящена отдельная глава монографии, носящая, пожалуй, как никакая другая, выраженный полемический характер.

Обозначая её цель, И.Ю. Николаева указывает на экспертное значение гендерного ракурса исследования социальной истории, в данном случае истории «срыва» первой русской модернизации. «От того, - пишет она, - насколько удастся с помощью обозначенной в книге методологии интерпретировать гендерный код поведения Ивана Грозного, равно как и стилистику смеха, связанного с ним, не как некие случайные особенности поведения царя, но как закономерное выражение общей динамики его идентичности как правителя в социально-психологической ситуации кризиса, зависит не только качество выводов предыдущей главы (в которой исследуется деформация личности Ивана в контексте социально-психологического кризиса опричного времени. - Б. М.). Если удастся проанализировать гендерные установки сознания и поведения в системной связи с общим алгоритмом изменений структуры его личности, обнаружить на гендерном уровне следы той деформации, которая произошла с его сознанием и поведением как властной фигуры, то появится дополнительный аргумент в пользу кредитоспособности применяемой методологии» ¹.

425

Эта экспертная цель гендерного анализа автором убедительно достигается. Гендерная экспертиза становится весомым, а подчас решающим аргументом в её полемике с многочисленными оппонентами. Но, конечно, этой важной, но всё же инструментальной целью не ограничивается функция предпринятого в книге анализа гендерного поведения Ивана Грозного, который имеет важное самостоятельное эвристическое значение. На его основе реконструируется структурная целостность личности царя, рассматриваемая в её динамике. Автор прослеживает нарастание внутренней дисгармонии и психологической напряжённости идентичности Ивана, выражавшихся в таких особенностях его гендерного поведения, как гиперсексуальность, постепенно трансформировавшаяся в распущенность, низкий порог эмпатии в сексуальных и брачных отношениях, склонность к содомии и т.п. Всё это позволяет Ирине Юрьевне сделать убедительный вывод о том, что деформация идентичности царя всё более обретала негативный характер, проявляясь, в частности, в его «смеховой личине», его, носившем выраженный асоциальный характер, смехе. В итоге перед читателем предстаёт яркий, гендерно мотивированный образ тирана-сластолюбца, нарастание психологической напряжённости идентичности которого рассматривается в широком социально-политическом контексте. Чем дальше в условиях неудач Ливонской войны раскручивался маховик опричных процессов и зверств, тем сильнее становилась напряжённость внутри собственного «Я» и тем сильнее, пишет И.Ю. Николаева, давала о себе знать потребность царя вытеснить тревожащую его информацию, связанную, в частности, с собственными злодейскими поступками, что достигалось не только участившимися пьяными оргиями, но и сексуальным разгулом.

В то же время, предупреждает автор, будет явным упрощением интерпретировать гендерный код поведения Ивана лишь в рамках поведения личности, чья повышенная нервозность актуализировалась в условиях возросшего социально-психологического напряжения. Ибо само это напряжение явилось выражением атмосферы тяжелейшего социально-психологического кризиса, сопровождавшего ломку российского общества в XVI в. и связанного, по убеждению И.Ю. Николаевой, с мощнейшим историческим «срывом» на пути к ранней модернизации. Фигура царя потому и привлекает её внимание, что деформация его идентичности явилась знаковым выражением этого «срыва».

426

Ключевой характеристикой «срыва», полагает она, было возвращение к архаике, вне которого нельзя понять гендерный «казус» Ивана Грозного. Под этим углом зрения опричный кризис рассматривается в книге как «один из исторически уникальных и в то же время повторяемых выражений протекания одной и той же душевно-психологической болезни общества». Перечисляя её симптомы, Ирина Юрьевна называет: «Примитивизация сознания и поведения, актуализация инстинктов, знаменующих возврат к первобытной стихии необузданных и неконтролируемых влечений, репрессирование наработанных морально-культурных императивов и табу в гендерном плане...» ¹.

Итак, реактуализация архаики в русском обществе в XVI в. является одновременно исторически уникальным и повторяющимся процессом. Ввиду того места, какое занимает это положение в методологии И.Ю. Николаевой, остановимся на нём подробнее. Речь идёт об универсальной социально-психологической закономерности, коренящейся в архетипах сексуальной ментальности, которые мутируют в зависимости от изменения социально-исторического ландшафта, в каком архаические гендерные коды бытуют и изменяются ². Так рассматривая гендерный «казус» Ивана IV в его уникальности, Ирина Юрьевна встраивает его в общеисторическую связь, что проливает на него новый, во многом неожиданный свет.

Начнём с указания И.Ю. Николаевой на типологическую близость атмосферы опричного времени эпохе поздней античности. «Невольно, - пишет она, - напрашивается литературная ассоциация - «пир во время чумы», - с помощью которой более или менее точно передаётся общая стилистика социально-психологических и культурных отношений для этих оказавшихся в ситуации социального распада разных миров» ³. Такая близость может быть адекватно понята, продолжает исследовательница, «лишь при допущении, что психологическая и физиологическая власть, доминирование в сексуальных отношениях составляли одну из основ архаической сексуальной ментальности» ⁴.

427

Это допущение получает убедительную аргументацию на страницах особого приложения к книге, озаглавленного «Архаика и гендерные коды культуры». Обращая к изучению гендерных отношений разработанный ею методологический инструментарий анализа бессознательного, И.Ю. Николаева реконструирует базовые установки сознания и поведения, лежащие в основе архаических гендерных культурных кодов. Прежде всего, она подчёркивает неразделимость природно-витального и психоэмоционального начал в конституировании сексуальности на уровне единой нефиксированной установки личности. Насилие над тем, кто обладает низшим статусом, неосознанно воспринималось как норма поведения. Власть, доминирование в сексуальных отношениях составляли незакамуфлированную основу природы идентичности людей архаичного общества. Чем сильнее был человек этого общества, тем лучшая добыча ему доставалась, будь это женщина или кто-либо ещё. Следствием было широкое распространение гомосексуальных практик ¹.

Методологически важным является предостережение И.Ю. Николаевой о недопустимости модернизаторского подхода к интерпретации природы архаического гендерного кода, основанной на бессознательных матрицах поведения и сознания. Ибо речь идёт о сфере, отражающей культурно-психологическую инаковость проявления гендерных практик в примитивных обществах, исключающих морализаторские оценки ². По существу здесь речь идёт о принципе исследования гендерных отношений в архаических обществах, способном обеспечить его объективность, что мастерски осуществляется в предпринятом в книге анализе сексуального поведения Ивана Грозного. К этому мы ещё вернёмся. Сейчас же продолжим реконструкцию цепи авторских умозаключений об архетипах гендерных культурных кодов.

Опорным здесь является убеждение автора в их чрезвычайной устойчивости. Прослеживая в режиме длительной временной протяжённости мутации, которые претерпевал архаический гендерный код, И.Ю. Николаева обнаруживает следы архаических установок в более поздних обществах. Особый, отнюдь не только академический, интерес представляет указание И.Ю. Николаевой на процессы реактуализации архаического кода в современном обществе, включая цивилизованные страны Запада, всё чаще становящиеся в наше время предметом междисциплинарных исследований.

428

Согласимся с её утверждением, что «анализ тех деформаций, которые претерпевает личность в процессе социализации (в обществе. -Б. М.), деформаций, включающих в себя регрессию к архаическим установкам сознания и поведения, вряд ли может быть корректным, если не предполагает увязку собственно исторического исследования со знанием закономерностей функционирования бессознательного и применением методов анализа данной сферы» ¹.

Преимущественное внимание Ирины Юрьевны привлекает мутация архаического гендерного кода в изменяющемся социально-историческом ландшафте. Впрочем, реконструируя её пути, она в полной мере учитывает отмеченную ею устойчивость архаических установок сознания и поведения, обладающих способностью в определённых условиях к регенерации, что должно служить противоядием против изображения гендерной истории как неуклонно разворачивающегося во времени и пространстве прогресса царства гендерной свободы и оцивилизовывания сферы интимной жизни человека. С учётом этой существенной оговорки автор рассматривает накопление мутаций архаического гендерного культурного кода как масштабную трансформацию социальной и личной жизни, выражавшую движение от традиционного, иерархического, статусно ориентированного общества к современному индивидуалистическому, постиндустриальному со всеми вытекающими отсюда последствиями.

При этом И.Ю. Николаева особо подчёркивает необходимость обращения к сфере бессознательного, где прежде всего накапливаются новые установки, связанные с деятельностью, в том числе сексуальной, которые при благоприятных условиях «закрепляются и формируют ценностный костяк культуры, являющей свой лик в традициях, обычаях, легендах, языке» ². Так раскрывается значение предлагаемой автором исследовательской технологии анализа бессознательного для реконструкции механизма и пластики этих мутаций.

429

Попытаюсь показать его на примере авторской интерпретации наращивания в разных обществах культурных практик. И.Ю. Николаева сосредоточивается на реконструкции культуры гендерных отношений. Всякая нормативная сексуальная культура, пишет она, имеет в качестве своего основного ядра запреты, в чём и выражается общность путей трансформации архаики в разных обществах, ведущих к складыванию универсальности норм экзогамии (запреты на сексуальное общение отца с дочерью, свёкра со снохой и т.п.). «Их происхождение, - подчёркивает Ирина Юрьевна, - достаточно прозрачно выявляет необходимость репрессирования самых архаических установок сознания и поведения человека, необходимость, которая не могла быть отрационализирована человеком тех обществ в понятиях нашего дня, но которая бессознательно воспринималась как гарант сохранения социума, снижения уровня социальных конфликтов на уровне столкновения необузданных сексуальных влечений» ³.

Особо выделим дальнейший ход мысли автора, указывающего на необходимость изучения объективных условий жизни общества, в котором происходит мутация архаического гендерного культурного кода. «Однако, - пишет И.Ю. Николаева, - детальный анализ всякого конкретного запрета, который формирует основу культурной нормы, требует знания самого социального и природного контекста бытования общества. При этом чрезвычайно важную значимость обретает характер тех видов производственной деятельности, которые определяют возможность разделения труда в нём, а стало быть, тип социальных ролей основных агентов социального поля и возможные конфликты между ними» ¹.

С этих методологических позиций в режиме междисциплинарного диалога И.Ю. Николаева исследует гендерную идентичность Ивана Грозного. Отмечая, что сексуальное поведение царя не может быть понято вне процессов реактуализации архаики, она помещает их в широкий социально-исторический контекст. Подчёркивается, в частности, типологическая близость атмосферы опричного времени античной эпохе и в то же время различие между ними, заключающееся в том, что регрессия к наиболее примитивным модусам сексуального поведения в обоих случаях имела место в исторически разных условиях.

430

«Если, - указывает исследовательница, - применительно к позднеримскому обществу эта регрессия означала некий возврат к ментальным и поведенческим практикам архаики, которая была относительно «рядом», то в отношении России XVI в. при всей близости и непреодолённости архаического можно говорить о более чётком разграничении сознанием культурной нормы и избыточной свободы примитивных инстинктов» ².

Под этим углом зрения И.Ю. Николаева тщательно исследует динамику сексуального поведения Ивана, начиная с его юности (страсть к содомии). Она указывает на близость в его поведении архаического и преодолённость его в виде наработанных культурно-психологических практик и нормативных христианских табу, что обусловливало неустойчивость этого поведения в юношеские годы. Возвращаясь к содомии Ивана, автор замечает, что воплощаемый ею код поведения на юношеской стадии оформления идентичности царя являлся лишь динамически неустойчивой чертой гендерного поведения, но не определял всей палитры его сексуального поведения, а стало быть, и не свидетельствовал ещё о глубокой деформации его личности, о чём говорил факт его отказа от содомии и удачная женитьба на Анастасии Романовой. Такая деформация произойдёт позже и станет предметом обстоятельного анализа в книге.

Не следуя за его перипетиями, подчеркнём главную особенность, рельефно раскрывающую достоинство рассматриваемой методологии междисциплинарного синтеза. И.Ю. Николаева на разнообразном источниковом и литературном материале устанавливает параллелизм тех изменений, коим подвергались гендерные установки сознания и поведения царя, выразившиеся в многочисленных сексуальных бесчинствах Ивана и его опричников, с установками, связанными с властным политическим кодом. «Этот параллелизм, - подчёркивает автор, - высвечивается анализом бессознательного, в котором данные установки сосуществуют в виде психологической готовности безгранично утверждать власть собственного «Я» над окружающими.

431

Имеющий свои истоки в особенностях социализации царя, в своеобразии ментальности русского общества означенного времени, гендерный код сознания и поведения Ивана IV преломил в своей динамике все сложности исторического развития России в канун Нового времени ¹.

Так ставится смысловая точка в изучении гендерной идентичности и смеха Ивана Грозного, демонстрирующем богатые эвристические возможности предлагаемой И.Ю. Николаевой методологии исторического исследования. Тем самым вносится принципиальная новизна в трактовку образа одного из самых одиозных российских правителей. Отказываясь от и поныне преобладающих в обильной историографии вопроса оценочных суждений о личности царя, она сосредоточивается на выявлении объективной обусловленности динамики трансформации гендерных установок Ивана, преломившей все сложности исторического развития России на рубеже Нового времени. Такой ракурс исследования позволил убедительно показать, что эксцентричность его сексуального поведения не была некоей беспредпосылочной аномалией, коренящейся в личностных качествах царя, но имела вполне определённые исторические и психологические основания.

Итак, «судить или понимать»? Вслед за М. Блоком, сформулировавшим эту дилемму, И.Ю. Николаева на своём конкретном материале даёт на неё недвусмысленный ответ. Уходя от обычных инвектив, бичующих безнравственность Ивана Грозного, она вписывает его поведение в макроисторическую перспективу специфики российского варианта Перехода к Новому времени. Благодаря этому находят своё непротиворечивое объяснение как негативная идентичность личности царя, так и объективные процессы ментальной динамики российского общества, приведшие страну к историческому срыву едва начавшегося процесса модернизации.

Более того, как и в случае со снохачами, авторская методология выходит на широкую генерализацию модернизационных процессов в России, позволяя выявить во многом повторяющийся национально-исторический рисунок социально-психологических комплексов, присущих разным этапам российской модернизации. В частности, И.Ю. Николаева указывает на некую параллель опричным временам в сталинской эпохе. «В общих случаях, - пишет она, - процессы модернизации сопровождались поисками «козла отпущения», отливавшимися в жестокие формы социальных эксцессов.

432

Раскрытые «заговоры» бояр, массовые казни вызвавших подозрение или неугодных лиц перекликаются со стилистикой знаменитых процессов 30-х гг. XX в., с характерной для них атмосферой страха, доносительства, процветавших в условиях произвола власти и широко разлитого насилия. А бесчинства опричников, в том числе и гендерного характера, прямо-таки просятся быть сопоставленными с типологически близким регистром поведения Берия и его окружения» ¹.

Как уже говорилось, гендерные отношения далеко не исчерпывают область научных интересов И.Ю. Николаевой, выходящих за рамки проблематики настоящей лекции и центрирующихся вокруг создания оригинальной концепции методологического синтеза в истории. Я её касался лишь постольку, поскольку было необходимо осветить теоретико-методологические основания, на которых в Томском университете зиждется изучение гендерной идентичности как важнейшей сферы индивидуальных и коллективных ментальных переживаний и поведения, и показать их эффективную реализацию в гендерных исследованиях самой Ирины Юрьевны.

Разработанная И.Ю. Николаевой методология успешно апробирована в возглавляемом ею неформальном Центре гендерных исследований в Томском университете. Состоящий из Николаевой и её учеников исследовательский коллектив возник в начале 2000-х гг. в процессе работы над поддержанным грантом Института «Открытое общество» (фонд Дж. Сороса) проектом «Гендерная идентичность в контексте разных историко-культурных типов: стратегия и методика гендерного образования». Эта работа протекала в рамках организованных И.Ю. Николаевой семинаров, посвященных овладению стратегией и практикой гендерных исследований. Опубликованные вскоре под её редакцией материалы этих семинаров ², а также публикации её учеников в других изданиях, их выступления на всероссийских конференциях свидетельствуют, что в недрах Томской историографической школы сложилось особое научное направление, эффективно разрабатывающее актуальные проблемы современной гендеристики, преимущественно концентрирующееся на изучении гендерной идентичности в России и Западной Европе в Средние века и Раннее Новое время.

433

Существенной чертой ведущихся в Томском университете гендерных исследований является их укоренённость в учебном процессе. В определённом смысле можно утверждать, что они выросли из спецсеминара, который И.Ю. Николаева в течение многих лет ведёт на III—IV курсах исторического факультета для студентов, специализирующихся по кафедре истории древнего мира, средних веков и методологии истории. По существу он превратился в методологический семинар, где отрабатывается новая методология исторического, в частности гендерного, исследования, в работе которого наряду со студентами принимают активное участие аспиранты, а также преподаватели других вузов. В таком составе он стал действенным средством подготовки специалистов, владеющих методикой современного научного исследования. Сложилась стройная система гендерного образования: доклад на спецсеминаре - курсовая работа - дипломное сочинение - первые публикации - кандидатская диссертация. Наряду с этим подготовлены программы спецкурсов, посвященных различным аспектам гендерных отношений ¹.

Более того, успешное проведение выездных семинаров, таких, например, как в Институте истории и права Хакасского университета (г. Абакан, 2003 г.), где был прочитан цикл лекций «Гендерная идентичность: истоки европейского культурного кода», или же в Кемеровском университете (где в рамках научно-практического семинара «Факторы и содержание модернизационных процессов в период Раннего Нового времени» обсуждался широкий круг вопросов, включая гендерную составляющую модернизационных процессов ²), свидетельствует о том, что томский центр является своеобразным ресурсным центром для вузов Западной Сибири.

Как видим, деятельность данного центра во многом вскрывает многие из закономерностей текущей историографической революции - и ее полицентризм, и новое понимание «человека в истории» в алгоритме движения к «histoire totale», и соответствующую этому пониманию выработку новой полидисциплинарной технологии исторического исследования, органичной составной которого является анализ гендерных установок сознания и поведения людей.

434

***

Итак, что такое гендер и зачем он нужен? Усилиями многих исследователей и, преимущественно, исследовательниц, зарубежных и отечественных, этот вопрос из сферы теоретической постановки перешёл в область историографической практики. Бурный рост женских и гендерных исследований является одной из констант нынешней историографической ситуации, в значительной степени определяющей облик современной исторической науки. Органической частью этого процесса стало возникновение российской гендеристики. Это не дань научной моде и уж тем более не плод конъюнктурных соображений, а закономерное следствие объективной логики развития самого научного знания. Примечательно, что если основоположница женских и гендерных исследований в России Н.Л. Пушкарёва изначально связала с ними свою научную судьбу, то Л.П. Репина и И.Ю. Николаева пришли к ним, будучи зрелыми учёными, побуждаемые к тому логикой дальнейшего развития собственных исследований, требовавшего придания им гендерного ракурса.

Происходящий на наших глазах бум женских и гендерных исследований инициировал интенсивный процесс их институализации, совершающийся, правда, неравномерно. Наибольших успехов он достиг в США, но даже в России, вступившей на этот путь позднее, явственно прослеживается тенденция включения гендерного образования в учебный процесс. Таким образом, складывается новая историческая субдисциплина, соединяющая изучение своего предмета с его преподаванием и подготовкой исследовательских кадров.

Она складывается столь стремительно, что подчас не отслеживается в обобщающих исследованиях, посвященных развитию исследовательской мысли в прошедшем столетии. Показательным примером может служить книга известного американского историографа Дж. Иггерса «Историческая наука в XX в.», рассматривающая основные вехи её развития: от классического историзма, как исходного пункта, к социальной истории и исторической социальной науке, а затем к истории повседневности и новой культурной истории. Гендерная история в этой схеме отсутствует. Автор, правда, дважды упоминает имя её крупнейшей представительницы Джоан Скотт, но оба раза лишь в контексте постмодернистского «лингвистического поворота» ¹.

435

Находящаяся на магистральном направлении развития современной исторической науки с её напряжённым интересом к человеку в истории, его внутреннему миру и повседневной жизни, гендерная история в своих концептах и исследовательской практике конкретизирует и углубляет этот интерес. Ибо исследование гендерной идентичности детализирует понятие человеческой личности, рассматривая природу взаимоотношений между мужчинами и женщинами в разные исторические эпохи и способствуя, таким образом, более глубокому пониманию самих этих эпох. Тем более, что взаимоотношения между полами, рассматриваемые в диалектическом единстве их противостояния и сотрудничества, являются одной из важнейших движущих сил развития общества и одновременно служат точным показателем его культурного состояния.

Отсюда вытекает выдающееся научное и общественно-практическое значение гендеристики. Отвергая в равной мере как «мужской шовинизм» в освещении прошлого, так и противоположную крайность, она стремится выработать эффективный механизм исследования взаимоотношения полов, детализируя и обогащая общую картину исторического прошлого в его связи с проблемами дня сегодняшнего. Приведёт ли это в более или менее обозримом будущем к созданию единой общепризнанной теории гендера? Не будем гадать по этому поводу, но отметим большие возможности, какие открывает сложившаяся в дисциплине ситуация для творческого поиска на путях дальнейшего расширения поля женских и гендерных исследований и отработки их моделей, каждая из которых носит идеально-типический характер и нуждается поэтому в постоянной проверке и корректировке историографической практикой. Но в любом случае её научная плодотворность определяется способностью включать изучаемое явление в общую историческую связь. В такой ориентированности чётко просматривается одна из ведущих тенденций современного этапа историографической революции, заключающаяся в преодолении былого противопоставления микро- и макроистории. В своих концептуальных основаниях она связана с другой, набирающей силу тенденцией, которая может быть обозначена как возрождение интереса к историческому синтезу в формате глобальной истории. На ней мы и сосредоточим своё внимание в следующей лекции.