2. «Возвращение Мартена Герра»: гендерный детектив

Книга посвящена событию, точнее ряду событий, действительно происходивших в середине XVI в. в южно-французской деревне Артига. Зажиточный молодой крестьянин, оставив жену и только что родившегося ребёнка, внезапно исчез из деревни. Через несколько лет появился самозванец, сумевший убедить сельчан, в том числе жену исчезнувшего крестьянина, что он и есть Мартен Герр. Спустя ещё несколько лет он был разоблачён. В Тулузе, центре графства, куда входила Артига, начался драматический судебный процесс, в ходе которого самозванцу почти удалось оправдаться. Но в самый последний момент в зале суда появился подлинный Мартен. Самозванец был осуждён и повешен напротив дома Мартена Герра.

Такова вкратце фабула этой «деревенской истории», рассказанная Н.З. Дэвис, которая добавляет, что почти сразу по окончании процесса она была подробно описана в двух книгах, её обсуждала вся Франция, ею заинтересовался Монтень. Она пересказывалась в книгах об известных самозванцах во многих странах, стала поводом к написанию романов, пьесы, созданию кинофильмов и даже оперетты.

Таким образом, Н.З. Дэвис не была первооткрывательницей этого сюжета, хорошо известного на Западе и в особенности во Франции, где в Артига и по сей день вспоминают произошедшие четыре века назад события. В чём же в таком случае новизна её приобретшей широкий международный резонанс книги? Вопрос тем более закономерен, что в своём рассказе о фактической канве этой нашумевшей истории она практически всецело основывалась на традиционных, хорошо известных специалистам взаимодополняющих друг друга источниках (изданной в 1561 г. книге одного из судей Тулузского парламента, известного гуманиста и автора трудов по гражданскому и каноническому праву Жана де Кора «Достопамятный приговор» и тогда же опубликованной краткой «Истории» Гийома Ле Сера). Отвечая на этот вопрос, подчеркну две взаимосвязанные особенности исследования. Во-первых, оно носит историко-антропологический характер, позволяющий вывести «деревенскую историю» за рамки пресловутого, хотя, действительно необычного, «любовного треугольника», и раскрывающий сложный мир крестьянских чувств и гендерных взаимоотношений. Во-вторых, это лежащая в его основе историческая эпистемология.

318

Начну с последней, так как на ней базировались поиски автором исторической истины и самое её понимание, Н.З. Дэвис убеждена в познаваемости прошлого, каким бы непроницаемым для современного исследователя оно ни казалось, и возможности получения достоверного знания о нём. Но это знание не является единственно возможной, непогрешимой истиной. Это вероятностное знание, истина-версия, истина-гипотеза, основывающаяся на тщательном изучении запёчатлённых в исторических источниках свидетельствах. Перечисляя в своём введении к книге использованные в ней разнообразные источники и указывая, что с их помощью она пыталась представить себе тот мир, который был перед глазами её персонажей и предположительно их реакцию на увиденное, Н.З. Дэвис заключает, обращаясь к своим читателям: «То, что я хочу вам предложить, отчасти моя гипотеза, прочно увязанная с тем, что мне поведали голоса прошлого» ¹. Обратим внимание на саму постановку вопроса: гипотеза, увязанная с услышанными в источниках голосами прошлого. Умение отыскать и идентифицировать эти голоса составляет содержание познавательного процесса, образуя необходимую предпосылку получения достоверного знания о прошлом. Но такое знание по своей природе является гипотетическим, представляя собою одну из возможных версий интерпретации прошлой действительности. Мастерство историка как раз и заключается в его способности убедительно обосновать своё прочтение прошлого за счёт обращения к внеисточниковому знанию.

Своё эпистемологическое кредо Н.З. Дэвис предельно чётко выразила на страницах «Форума», организованного журналом «Американское историческое обозрение» для обсуждения её книги «Возвращение Мартена Герра» в полемике с Р. Финлеем. В статье под примечательным названием «Переделывание Мартена Герра» специалист по культуре Возрождения Финлей с ортодоксальных позитивистских позиций отвергает концепцию книги на том основании, что каждое её положение строго не документировано источниками. Поэтому, признавая очевидные достоинства книги (выразительное изображение крестьянской жизни, симпатии к простым людям, акцентирование роли женщины и т.п.), в целом он выносит суровый вердикт. Предпринятая Дэвис реинтерпретация, пишет её критик, «более похожа на роман, чем на отчёт, строго контролируемый голосами прошлого», а что касается её героев, то «какими бы интересными, тонкими и сложными ни были их характеры, сомнительно, что они имеют отношение к действительной истории Мартена Герра».

319

И далее автор провозглашает «суверенитет источников, трибунал документов», которые не могут заменить «спекуляции, основанные на интуиции или на понятиях, извлечённых из антропологии...» ².

Отвечая своему критику, Н.З. Дэвис расшифровывает, по её выражению, свой исследовательский метод. «С начала и до конца, - поясняет она, — я работала как детектив, оценивая мои источники и правила их составления, собирая ключи из многих мест, находя предположительные аргументы, которые давали лучший, наиболее вероятный смысл свидетельствам XVI в.» ³. Принципиальное значение имеет самооценка риторической и нарративной стратегии, применяющейся в книге и основанной на реконструкции взаимодействия между социальной детерминированностью поведения персонажей книги и их свободным выбором. Мы не раз будем обращаться к ней, характеризуя авторскую концепцию.

Сейчас же остановимся на ещё одном основополагающем принципе исторической эпистемологии Н.З. Дэвис — сомнению как важнейшему условию поисков и достижения истинного знания о прошлом. Здесь она коренным образом расходится со своим оппонентом. «У Р. Финлея, - пишет она, - нет сомнения в том, что является истиной в случае Мартена Герра - "ни один читатель Кора не может сомневаться в том, что суд обнаружил истину", но я думаю, что и сам Кора имел некоторые сомнения, как и, определённо, некоторые из его читателей XVI в. Наиболее важным из них был Мишель де Монтень… Спустя 400 лет я думаю, что случай Мартена Герра всё ещё превосходно учит нас скромности в нашем законном стремлении к исторической истине» ¹.

Сомнение, в свою очередь, порождает неуверенность историка, предостерегает от самонадеянности в оценке достигнутых им результатов. Состояние неуверенности возводится Н.З. Дэвис в ранг ключевого эпистемологического принципа. О том значении, какое ему придаётся, свидетельствует концовка книги.

320

История Мартена Герра, пишет автор, даже для историка, пытающегося разгадать её смысл, по-прежнему предстаёт во всей своей непроницаемой жизненности. «Думаю, мне удалось разгадать подлинные черты минувшего ... Или Пансет (прозвище самозванца. - Б. М.) провёл меня опять?» ². Итак, неуверенность не только присутствует на всех этапах исследования, но и сохраняется у историка по его завершении.

Но это не означает поражения, хотя бы частичного, исследователя в усилиях раскрыть подлинный смысл «деревенской истории». Напротив, артикулируя чувство неуверенности, Н.З. Дэвис лишь подчёркивает трудность поиска исторической истины, сочетающего стремление к её достижению с сомнением в возможности этого: стремление к истине должно следовать под тенью скептицизма. «В действительности, - пишет она, - вся моя книга от открывающего её посвящения моему мужу, "моему доподлинному мужу", и до заключительного вызова Пансета, духа обмана, является исследованием проблемы истины и сомнения: трудности детерминации истинной идентичности в XVI в.», трудности определения того, где в историописании «кончается реконструкция и начинается придумывание (invention)» ³.

Так мы подошли к последнему по счёту, но далеко не по важности принципу исторической эпистемологии Н.З. Дэвис, вопросу тем более сложному, что строгой границы между реконструкцией прошлого и его конструированием, «придумыванием» не существует. Соотношение между ними всегда носит достаточно неопределённый характер и в решающей степени зависит от мастерства историка, таких его индивидуальных качеств, как интуиция, воображение, способность проникновения во внутренний мир изучаемых персонажей и соотнесения его с объективными обстоятельствами их существования, наконец, его индивидуальными пристрастиями.

В данном случае подчеркнём гуманизм Н.З. Дэвис, ярко выразившийся в сочувственном интересе к положению женщин, не только страдавших от гендерного неравенства, но и боровшихся с ним. Эта позиция явственно сказалась на трактовке взаимоотношений между полами в «деревенской истории» и реконструкции образов её главных персонажей. Перечисленные выше качества, к которым обязательно следует добавить полёт авторской фантазии, имеют огромное значение для выяснения мотивов чувств и поведения исторических персонажей, не артикулированных в источниках.

2

321

Собственно, в выявлении этих мотивов и состоит элемент конструирования прошлого в историческом дискурсе, носящий по необходимости вероятностный характер. Поэтому книга изобилует столь раздражающими Р. Финлея оговорками, типа «вероятно», «возможно», «может быть» и т.п. Но как раз в использовании их и проявляется добросовестность учёного, сознающего пределы возможного в постижении исторической истины, сообщающие ей гипотетический характер.

Эти пределы образует непротиворечивость конструирования мотивов поведения по данным источников. Мы убедимся как мастерски это делает Н.З. Дэвис. А подвигло её к этому... сомнение. Сомнение в той характеристике обстоятельств «деревенской истории», которая содержится в «Достопамятном приговоре», являющемся основным источником, наиболее полно освещающим фактическую канву событий. Сомнение в оценке поведения главных персонажей этих событий, в особенности жены Мартена Бертранды де Роле как простодушной жертвы ловкого мошенника. Эти сомнения и стали для Н.З. Дэвис побудительным мотивом в поисках собственной версии произошедшего в Артига.

Посмотрим, как мастерски это делается. Отнюдь не безудержный полёт фантазии играет первую скрипку в её дискурсе, а профессионализм автора, безупречное владение ремеслом историка. Этот профессионализм подвиг Н.З. Дэвис далеко раздвинуть рамки своего поиска истины, включив происходившие в затерянной во французских Пиренеях деревушке события в общее русло социокультурной истории Франции XVI в. Этим объясняется привлечение к исследованию обширного корпуса многообразных источников, характеризующих разные стороны жизни французского общества - от форм хозяйственного уклада до распространения реформационного движения. Благодаря этому у читателя создаётся представление о целостности культурно-исторического содержания эпохи, взаимосвязанности всех её ингредиентов, единстве объективных и субъективных начал.

На этом фоне Н.З. Дэвис решает свою главную задачу, исследуя природу гендерных отношений во Франции XVI в. В их контексте рассматриваются персонажи книги в сложном переплетении объективной детерминированности их поведения и чувствования и поисков ими собственной идентичности, так или иначе порывавшими со сложившимися стереотипами.

322

Недаром «Введение» к книге открывают две поговорки, выражающие отношения полов в крестьянской среде того времени: «Добра жена с худым мужем тужит» и «Любовь долга, да длинней деньга». Так возникает проходящая через всю книгу тема семейно-брачных отношений в гендерном измерении. Сквозь призму гендерных отношений Н.З. Дэвис исследует сокровенный мир крестьянских традиций и основанных на них стереотипов поведения, семейные отношения и хозяйственный быт и т.д. Но я едва ли ошибусь, сказав, что её преимущественное внимание сосредоточивается не на патриархальных отношениях и стереотипах, а на порождённых новой эпохой отклонениях от них и даже разрыве с ними.

Уже во «Введении», задавая доминанту своему исследованию, Н.З. Дэвис пишет: «Мы часто думаем, что в выборе своей судьбы крестьянин был весьма ограничен, но так ли это на самом деле? Мог ли тот или иной крестьянин попытаться устроить свою жизнь необычным и неожиданным образом?» ¹. По существу её книга представляет собою убедительный утвердительный ответ на эти вопросы, показывая, что крестьянин не был целиком детерминирован и в своих чувствах, и в поведении. Каждый из главных персонажей «деревенской истории» бросил вызов своей детерминированной обстоятельствами судьбе, вступив на путь индивидуализации своей личности. Прежде всего, это сам молодой Мартен, который, неожиданно поссорившись с отцом, бросил свою семью и хозяйство, вернулся на свою историческую родину, в Испанию и в конечном счёте оказался в испанской армии, где в августе 1557 г. был ранен в сражении с французами и потерял ногу.

Таким же маргиналом, чуждым семье и крестьянскому хозяйству, был выдававший себя за Мартена Арно дю Тиль, проживавший в деревне Сажа, расположенной на расстоянии дневного пешего перехода от Артига. Уже в юности он получил известность как «беспутный малый», ведущий «дурную жизнь», погрязший во всяческих пороках, под которыми понимались пьянство и разгульная жизнь. Он получил прозвище Пансет (Брюхо), т.е. человек, падкий на удовольствия. «Скорее всего, - предполагает Н.З. Дэвис, - он был любителем карнавалов с переодеванием и всяческих игр и празднеств» ². Он был горячего нрава и сквернословом, но в то же время являлся настолько смышленым, что его стали подозревать в колдовстве.

323

Могли ли Мартен и Арно встретиться в своих странствиях в армии или где-либо ещё? Задаваясь этим вопросом, Н.З. Дэвис по своему обыкновению, учитывая отсутствие в источниках достоверных данных, даёт на него предположительный ответ. Она отвергает содержащееся в материалах судебного дела утверждение об их встрече в армии, так как они служили под разными знамёнами: один - испанского короля, а другой - французского. И всё же, полагает исследовательница, эти два человека где-либо могли встретиться. Проследим характеризующий её метод ход рассуждений Дэвис, вытекающий из этого предположения. «В порядке эксперимента, - пишет она, - представим себе, что могло бы произойти, подружись наследник из Артига с краснобаем из Сажи». Они бы, продолжает она, выяснили, что схожи друг с другом и рассказывали друг другу о себе. Мартен поведал бы о своём двусмысленном отношении к наследственным правам и жене. И «может быть, его двойник понял бы это как предложение «забрать её». Во всяком случае во время своего пребывания в Артига он говорил знакомым из Сажи, что Мартен Герр умер и завещал ему своё добро. Но это, признаёт Н.З. Дэвис, лишь один из возможных сценариев, который к тому же не совпадает с признанием на суде дю Тиля, что никогда раньше не встречался с Мартеном ¹.

Поэтому Н.З. Дэвис тут же набрасывает другой сценарий, который психологически представляется ей более вероятным: «Одно дело - присвоить себе чужую жизнь, а другое - просто прикинуться другим человеком». Вернувшись в 1553 г. из армейского лагеря, Арно, предполагает она, повстречал двух друзей Мартена, которые приняли его за человека, исчезнувшего из Артига. «Тут-то, - пишет исследовательница, - хитрец и проснулся в Пансете». Как можно искуснее он стал собирать сведения о Мартене Герре, о его имущественном состоянии, о его привычках и манере говорить, вплоть до подробностей о том, в каком именно сундуке он перед тем, как исчезнуть, оставил ту или иную одежду. На разучивание этой роли ушло много месяцев, так как в Артига он появился только в 1556 г. Этот сценарий она подкрепляет многочисленными примерами самозванства в XVI в. «Однако, - заключает Н.З. Дэвис, - нет никаких сомнений в том, что, тщательно готовясь, собирая сведения, запоминая детали, возможно, даже репетируя, Пансет вышел в своём перевоплощении за пределы шутовского карнавального обличил или уловок охотника за наследством - он хотел стать другим человеком и начать новую жизнь в селении на берегу Лезы» ².

324

Итак, спустя 8 лет после исчезновения Мартена Герра в Артига появляется самозванец, которого не сразу, но достаточно быстро признают односельчане, семья и, главное, жена. Не останавливаясь на любопытных соображениях автора, почему это произошло, сосредоточимся на образе Бертранды, чьё слово было решающим в успехе предприятия Пансета. Вопреки прошедшему через века традиционному мнению на этот счёт, Н.З. Дэвис убеждена, что едва ли не с самого начала «упрямая и добропорядочная Бертранда» стала сообщницей самозванца. Полемизируя с отстаивавшем такое мнение Р. Финлеем, она в концентрированном виде приводит свою контраргументацию: «знаки», указывающие на её сговор с Арно. Кратко перечислим их: 1) Бертранда снабдила Арно данными о жителях Артига; 2) в постели она не могла не отличать его от своего мужа; 3) её поведение, начиная с того момента, когда Арно был обвинён дядей Мартена Пьером в самозванстве; четвёртый, пишет Дэвис, и в некоторых отношениях самый сильный «знак» - её свидетельства на суде. Отмечая дословные совпадения в показаниях Бертранды и Арно, она расценивает их как осуществление совместного плана, составленного сразу же после того, как вспыхнула борьба между Пьером и Арно ¹.

И всё же, почему добропорядочная Бертранда решила помочь самозванцу преобразиться в своего супруга? Ключевым для ответа на этот вопрос и для всего понимания созданного Н.З. Дэвис образа её любимой героини является следующее положение: «Отношения Бертранды с новым Мартеном были для неё осуществлением мечты о человеке, с которым она могла бы жить "в мире и в ладу" (используя выражение, обозначавшее достоинства семейной жизни XVI в.) и полюбовно» ². Положение, характеризующее незаурядную женщину, сумевшую себя реализовать, хотя бы на короткое время, вопреки обстоятельствам, оставаясь в крестьянской среде и вместе с тем противостоя ей.

325

«Доброе имя Бертранды де Роле» - так называется глава книги, посвященная исследованию жизни и чувствований Бертранды до её встречи с Арно, осуществляемому сквозь призму общего положения женщины в южно-французской деревне. Частица де в её фамилии, предупреждает Дэвис, вовсе не говорила о попытке крестьян подражать знати: «Это был просто способ подчеркнуть иерархическую структуру сельского общества. Бертранду звали де Роле, отца же - Ролсом... Имущество всегда наследовали дети мужского пола, за исключением тех случаев, когда в семействе, к несчастью, рождались только девочки. Члены приходского совета собирали на собрания лишь крестьян мужского пола, вызывая их жён или вдов лишь для того, чтобы отдать им приказания». И хотя в повседневной жизни, в поле и домашнем хозяйстве женщины всегда занимали важное положение, они «полностью зависели от доброй воли своих мужей или сыновей, когда становились вдовами» ³.

В этот взрослый «мужской» мир рано вступила юная Бертранда, которую в возрасте 12 лет выдали замуж за 14-летнего Мартена Герра. «Во всех последующих перипетиях своей жизни, - пишет Н.З. Дэвис, - Бертранда никогда не выказывала желания выйти за пределы этого общества... Однако она пыталась поступать по-своему» ¹. Под этим углом зрения автор тщательно прослеживает обстоятельства неудачного замужества своей героини: муж оказался импотентом, что вызывало пересуды и насмешки односельчан, но когда семейство Бертранды стало настаивать на том, чтобы она ушла от Мартена, она решительно отказалась. «Здесь, - указывает Н.З. Дэвис, - мы сталкиваемся с определёнными чертами, которые уже проявились, когда ей было всего 16 лет» ². И далее она перечисляет эти черты: забота о своей женской репутации, упрямая независимость и трезвая практичность, с какой она умела обходить ограничения, связанные с её полом.

Эти же черты Н.З. Дэвис прослеживает и в дальнейшей жизни Бертранды, когда Мартен всё же родил сына и сразу исчез, поставив её в двусмысленное положение «безмужней жены». «Несмотря на ранний и неудачный брак «с мужчиной, который её мало понимал, возможно, боялся и наверняка избегал её, Бертранда, - пишет исследовательница, - всё же мечтала о некоем муже и возлюбленном, который вернётся и будет другим» ³.

326

И вот, заключает она эту главу, перед молодой женщиной летом 1556 г. предстал Арно дю Тюль, оказавшийся, как убедительно показывается в книге, мужчиной её мечты. Н.З. Дэвис приводит многочисленные свидетельства того, что, хотя этот новый брак начался со лжи, в нём осуществилась сокровенная мечта её героини. «Всё говорит о том, - замечает автор, - что новый Мартен влюбился в чужую жену, подход к которой заранее отрепетировал, и что она глубоко привязалась к новому мужу, который захватил её врасплох» ⁴.

Однако в изображении Дэвис Бертранда предстаёт не прекраснодушной мечтательницей, пассивно ожидающей своего женского счастья, а умной и расчётливой женщиной, ведущей за него искусную, драматическую борьбу. Ибо после трёх лет относительно спокойной семейной жизни («на брачном ложе красавицы Бертранды, - замечает автор, - дела теперь пошли на лад») для молодой четы настали тревожные времена. Возникли подозрения, а затем и обвинения Пансета в самозванстве. Они исходили от родственников Мартена, прежде всего его дяди Пьера. Об их подоплёке я скажу чуть ниже, а сейчас важно подчеркнуть вслед за Дэвис противостояние Бертранды со своими родичами: когда те пытались убить Арно, «она заслонила мужа своим телом от ударов» ⁵. Это был открытый вызов миру патриархальных отношений со стороны женщины, восставшей против его стереотипов во имя собственного «Я».

Но последуем за Н.З. Дэвис в её объяснении, почему три года спустя после пребывания Арко дю Тиля в Артига столь остро возник вопрос о его самозванстве. Объяснении тем более поучительном, что оно демонстрирует широту её исследовательского метода. В семейные отношения вмешалась экономика. Автор включает в книгу главу «Раздоры», которая начинается с описания успешной хозяйственной деятельности Арно, навлекшей, в конце концов, гнев могущественного главы клана Герров Пьера, с чьими имущественными интересами она столкнулась. Он-то и стал будировать вопрос о самозванстве Пансета. К тому же в конце лета и осенью 1559 г. нашлись и другие свидетельства самозванства, и в январе следующего года Пьер вместе со своими зятьями, вооружённые до зубов, схватили Арно и препроводили в тюрьму г. Рио, где находился суд низшей инстанции Тулузского графства.

327

Что же последовало дальше? Как вели себя в изменившейся ситуации основные персонажи «деревенской истории»? И, наконец, главный вопрос: мог ли Пансет избежать своего разоблачения? Н.З. Дэвис даёт на него недвусмысленный ответ. «Давайте, - пишет она, - на минуту помедлим здесь и зададимся вопросом, было ли это событие неизбежным». Присмотримся к её аргументации неизбежности такого конца, носящей выраженный социально-психологический характер. Дело не в том, пишет она, что Арно дю Тюль, прояви он больше благоразумия и дальновидности, не смог бы придумать себе новую легенду, и не в том, что он был единственным лжецом в Артига. Но столь чудовищная ложь, продолжает исследовательница, должна была дурно сказаться и на его собственном душевном состоянии, и на его отношениях с окружающими, в которых всё сильнее проявлялись напряжённость, неуверенность и осторожность. Для Арно его ложь стала причиной непонятного внутреннего отчуждения между ним и жителями деревни, а те, в свою очередь, испытывали страх перед введением каких-то новшеств в стереотип принятого здесь поведения, как, например, страх Пьера Герра перед желанием нового Мартена продать часть земельной собственности и его требование к «дяде» «предоставить счета» за эту продажу ¹.

А что же Бертранда? Н.З. Дэвис тщательно прослеживает этот самый драматический отрезок в её жизни, обуревавшие её противоречивые чувства и необычайно чёткие, хотя и казавшиеся внешне непоследовательными, действия. Знавшая правду, она страдала от своей причастности ко лжи. Она старалась как можно лучше устроить свою жизнь, употребив все уловки, какие только могла вообразить женщина. Но, кроме того, пишет Дэвис, Бертранда гордилась своим добрым именем, своей добродетелью и была богобоязненной. Она хотела, как подобает семейной женщине, занимать определённое положение в жизни сельского общества. Она хотела, чтобы её сын стал наследником. Но не накажет ли её Бог за эту ложь? И неужели честь её дочери, рождённой от Арно, будет запятнанной? Она любила нового Мартена, но ведь однажды он обманул её, а вдруг он опять обманет. И что будет, если вернётся доподлинный Мартен?

328

Н. 3. Дэвис реконструирует этот полный драматизма мир внутренних переживаний и чувствований своей героини на основании некоторых засвидетельствованных источниками опорных пунктов (вспомним «знаки, которые она перечисляла в полемике с Р. Финлеем). Он вполне согласуется и с дальнейшими действиями Бертранды. Свой характер она проявила сразу же после того, как Арно спешно отправили в тюрьму по иску, поданному от её имени Пьером. Мать и отчим Бертранды оказывали на неё сильное давление, угрожая даже выгнать её из дома, если она официально не подтвердит этот иск. «Однако, - пишет Н.З. Дэвис, - упрямая женщина все рассчитала и составила свой собственный план. Она решила поддержать судебный иск против самозванца в надежде проиграть дело» ¹. А именно, следовать в своих показаниях стратегии, разработанной вместе с Арно.

Но в то же время, учитывая все возникшие в последние месяцы сомнения и тревоги, подчёркивает Н.З. Дэвис, она уже тогда готова была и к осуждению Пансета с ужасными для него последствиями. Действительно, опасения её оправдались. На судебном процессе в Рио Арно был обвинён в самозванстве, и дело было направлено в суд высшей инстанции - уголовную палату Тулузского парламента. Здесь все фигуранты этого дела, включая Бертранду, были посажены в тюрьму, где они находились около трёх месяцев, пока длился судебный процесс. Среди его участников было несколько светил тогдашнего судопроизводства, в том числе уже известный нам Ж. де Кора, автор знаменитого «Достопамятного приговора», кому было поручено подготовить отчёт по этому делу.

Не следуя за Н.З. Дэвис в её интереснейшем повествовании об этом процессе, сосредоточимся на её анализе поведения Бертранды, от которого во многом зависел его исход. Начнём с такой метко подмеченной ею детали: она неоднократно отмечает благоприятное впечатление, производившееся молодой женщиной на судей, что настраивало их в её пользу, а значит, и склоняло принять сторону лже-Мартена. В особенности это относится к раздумьям де Кора, от позиции которого в решающей степени зависел исход процесса. «Чем более он размышлял над собранными свидетельствами, - пишет Н.З. Дэвис, - тем больше склонялся к мысли, что ответчик является тем, за кого себя выдаёт, и что приговор судей из Рио должен быть пересмотрен» ².

329

Воссоздавая ход его рассуждений, она, прежде всего, обращается к оценке де Кора Бертранды, представлявшейся ему женщиной, жившей «добродетельно и достойно» и оговорившей своего мужа на суде в Рио «под принуждением». Так же, очевидно, думали и другие судьи. Во всяком случае, замечает автор, уголовная палата уже была готова вынести окончательный приговор по этому делу в пользу подсудимого, когда в здание парламента в Тулузе явился человек на деревянной ноге и сказал, что его зовут Мартен Герр.

И вновь решающее слово принадлежало Бертранде. Вот как описывает Н.З. Дэвис с ссылкой на свидетельство де Кора её поведение: «Едва взглянув на пришельца, она тотчас задрожала, заплакала. и бросилась обнимать его, умоляя простить ей её проступок, который она совершила, обманутая и совращенная Арно дю Тилем». Но это не был спонтанный поступок, настаивает исследовательница: «Пошли в ход все заранее подготовленные оправдания» ¹. Участь Пансета была решена. Он признал себя одного виновным во всём и даже восходя на эшафот восхвалял Бертранду как почтенную и добродетельную женщину и верную жену: едва заподозрив обман, она выгнала его. Что касается её, то она была оправдана судом, вернулась к доподлинному Мартену Герру, хотя, замечает Дэвис, едва ли обрела счастье и душевный покой с грубым, никогда не понимавшим её и ещё более ожесточившимся во всех передрягах мужем.

Так завершилась нашумевшая «деревенская история», а с ней вместе и бунт Бертранды против воплощавшейся в патриархальных отношениях гендерной асимметрии. Могло ли в середине XVI в. в крестьянской среде быть иначе? Мы уже слышали ответ на этот вопрос самой Дэвис. Но она же задаёт и другой вопрос: «Означает ли сказанное, что жизнь пошла своим чередом, как будто никакой истории с самозванцем не происходило?» И даёт на него столь же определённый ответ: «Не думаю, Бертранда не могла забыть своей жизни с Арно дю Тилем, в деревне должны были рассказывать об истории, не слишком разжигая былые страсти» ². При этом вызывало отторжение само представление Бертранды о канонах женского счастья. И не только в крестьянской среде. «Сама вероятность того, - пишет Н.З. Дэвис, - что добродетельная женщина может располагать своим телом как ей заблагорассудится, представлялось более удручающим, чем самозванство Пансета».

330

Такая возможность, продолжает она, ссылаясь на одно из писем де Кора, была предметом кошмаров этого высокообразованного и гуманистически мыслящего юриста ³.

И всё же в изображении Н.З. Дэвис «деревенская история» свидетельствует о происходившем в начале Нового времени определённом повороте, если не прорыве, в традиционном поведении и сознании в крестьянской среде. На это указывает и широчайший резонанс рассматривавшихся в книге событий и столь же впечатляющий разброс мнений в оценке их главных участников. Их маргинальность особенно рельефно подчёркивает совершавшиеся в крестьянском мире сдвиги, выдвигавшие из его среды такие колоритные фигуры, как Арно дю Тиль и Бертранда де Роле. Они и стали предметом тщательного исследования Н.З. Дэвис. Подчас создаётся впечатление, что вся книга строится как дуэль с «духом обмана» - Пансетом, исход которой до конца не ясен самому автору (вспомним её завершающую строку: «...или Пансет провёл меня опять?»).

Но если Н.З. Дэвис трудно заподозрить в симпатиях к Пансету, то иначе дело состоит с Бертрандой. Конечно, выяснение мотивов её поведения имело решающее значение для разгадывания «деревенской истории», но в первую очередь она привлекала внимание автора книги как новый тип крестьянской женщины, переходный к европейской модели Нового времени. Она ещё продолжает жить по канонам патриархального общества, разделяет его жизненные ценности и ориентиры, включая представления о супружеских отношениях, выраженные известным изречением «Да убоится жена своего мужа». Отсюда её признание своего доподлинного мужа и покаяние перед ним. Вспоминается, как на лекции при обсуждении этого эпизода девушки, воспитанные в духе современной гендерной морали, осуждали Бертранду за этот поступок, как противоречащий её прежнему поведению и её действительным чувствам. На самом деле такое поведение являлось органической частью созданного Дэвис образа Бертранды - трагического по своему существу. Ибо мечты о любви и женском счастье оказались табуированными тем миром, которому она принадлежала.

331

Так предстаёт перед читателем многогранный образ, не допускающий какой-либо однозначной оценки. Это не деревенская простушка, ловко одураченная хитроумным пройдохой-самозванцем, но и не оторванная от земных реалий прекраснодушная мечтательница. В изображении Н.З. Дэвис это умная, расчётливая женщина, отстаивавшая в крайне неблагоприятных обстоятельствах своё доброе имя и право на женское счастье. Не будем задаваться вопросом, что здесь преобладает - реконструкция образа Бертранды или его конструирование. Признаём, что оба эти элемента исторического дискурса составляют неразрывное единство, взаимообогащая друг друга.

Спустя 15 лет после публикации книги Н.З. Дэвис вновь обращается к её проблематике, правда, под несколько иным углом зрения, рассматривая самозванство как универсальный социоисторический феномен и акцентируя тесную связь многочисленных историй о самозванцах с конкретным временем, в котором они жили. «Каждая эпоха, - пишет Н.З. Дэвис, - до какой-то степени меняет историю самозванца, подчёркивая характерные для её времени черты и заботы» ¹. Такой подход демонстрирует возможности гендерного анализа в изучении одной из актуальнейших проблем современного исторического знания - проблемы идентичности, тем более, что автор придаёт ей неожиданный аспект, увязывая в этом контексте с прошлым настоящее, проблему идентичности самого исследователя и его времени.

Поясняя свою мысль, Н.З. Дэвис вспоминает о работе над книгой «Возвращение Мартена Герра», где она стремилась сконструировать историческими и антропологическими методами характер жизни и ценностей главных участников описываемых в ней событий, прежде всего Бертранды. Теперь, пишет она, «я вижу, что наряду с моим интересом к женщинам и историческим возможностям, я была также озабочена проблемами идентичности в том смысле, как она понималась в последней трети XX в. в мультикультурной Северной Америке... И, кроме того, как внучка и правнучка евреев-иммигрантов в Америке, я всю жизнь интересовалась проблемой формирования личности (своего собственного «Я» в том числе)» ¹.

332

Так актуализируется проблема взаимоотношений между исследователем и предметом его исследования, получая новое, гендерное измерение, обогащающее, в частности, возвращаясь к перипетиям «деревенской истории», авторскую концепцию, объясняющую их.

Время исследователя и время, в каком живут его персонажи, различие их мировидения и ценностных ориентации, наконец, его гендерный статус. В этих параметрах вершится историческое познание, их коллизия обусловливает относительность его результатов, принадлежащих определённому времени и определённому исследователю. Вот почему Н.З. Дэвис по прошествии 15 лет после написания своей книги констатирует: «История Мартена Герра всё ещё не закончена. Многое ещё может быть сказано о ней и многое уже говорится» ².

Но не будем преувеличивать и меру относительности, незавершённости исторического знания. Во всяком профессионально выполненном труде содержится элемент достоверного знания, являющегося по своей природе объективно-истинным, и чем выше мастерство историка и совершеннее его исследовательский инструментарий, тем значительнее этот элемент. Примером тому служит «гендерный детектив» Н.З. Дэвис, раскрывший если не все, то многие тайны событий, происходивших 400 лет назад в пиренейской деревне. Для самого же автора апробированная в этой книге методология стала отправным моментом дальнейших гендерных исследований. Самым значительным из них является «Дамы на обочине», правда, с несколько иным соотношением в авторской методологии фактического и воображаемого в пользу первого, что определялось самим жанром новой книги.