164 А.К.Судаков

ограниченностей, слабостей и пороков чело- веческой природы, равно проявляющихся и во властителях, и в подданных властей, - заключаются в той антропологически обус- ловленной неблагонамеренности (чтобы не сказать "комплексе повелительности"), о которой мы говорили уже выше. Между со- вершенным правопорядком и историческим государственным строем существует примерно такое же отношение, как между вещью самой по себе и ее явлением92. Но это означает также, что любой правопорядок, в котором отмечаются известные признаки, априори присущие идее правопорядка (как она существует, например, в уме всякого человека, еще не учредившего таковой среди своих собратьев), должен признаваться за правопорядок вообще, хотя, конечно, эмпирически воплощенный. И, следовательно, существует обязанность повиноваться ему, не противиться ему, как если бы то был совершенный правопорядок, - или вернее, долг повиноваться ему безусловен по крайней мере в том (впрочем частном) смысле слова, что повиновение ему не обусловлено обязательным всецелым соответствием его идее правопорядка, уже по той только причине, что идея правопорядка есть всегда лишь идея и, во всяком случае среди людей, абсолютно адекватного воплощения не найдет никогда. Кантовский аргумент предупреждает, следовательно, от правозащитного максима- лизма, обязуя довольствоваться минимумом, могущим некогда возрасти, вместо того чтобы ____________________ 92 MdS, 497.

Кант: власть, мораль и насилие165

отрекаться от этого минимума ради абсолютного идеала. Правопорядок есть метафизически укорененная ценность независимо от форм его проявления, - человек, способный патетически проповедовать уважение к нему в идее, должен быть способен уважать и его предметно-наглядное воплощение. А потому государственному устройству есть долг по- виноваться, "хотя оно может быть отягощено великими недостатками и грубыми пороками и нуждаться в постепенном введении важных улучшений"93, - "ибо та, которая уже налицо (власть - А.С.)..., уже владеет законодательством"94. Государственный строй явлен, наличен; он порочен, но он антропологически порочен, он, следовательно, впредь до преображения всех и вся будет порочен, но в нем существует по крайней мере возможность реализации конкретной справедливости, потому что есть законодательный кодекс "рамочных условий" ее, и есть властно наделенная полномочиями сила на службе ее, - вне же этого контекста нет ни мотива, ни принципа, ни сильного гаранта для осуществления права, как могущего претендовать на общее признание, но господствуют авторитет силы (вместо власти авторитета) и моральная проповедь именем разума. Там сила является чисто инструментальной, является всегда средством и только средством, а мораль целью (в теории), но зато только целью, а потому и ____________________ 93 MdS, 498. 94 Ibid.

166 А.К.Судаков

законопочитание, и свободная добродетель всем вменяются, но ни для кого не интересны. Кантианское же отношение к праву можно выразить, напротив, в форме, стилизованной под знаменитый категорический императив: "Относись к правовой субъектности как в своем лице, так и в лице всякого другого всегда также и как к цели (=ценности), никогда как только к средству" (осуществления своих прагматических интересов). Ибо только при этом условии ты можешь ожидать от него гарантий своей правосубъектности, а стало быть, и своего конкретного права. Уважение к праву и соответственно правовое вменение суще- ственно обоюдно. Поэтому повинуйтесь царю, якобы преобладающему, - не из страха, и не из выгоды, но из уважения к власти и администрируемому ею праву.

7) И вот тут-то и встречаем мы самое неожиданное: сформулировав (устами апостола) категорический императив лояльно- сти властям из уважения к власти и праву, Кант говорит буквально следующее: повинуйтесь власти, преобладающей вами, "во всем, что не противоречит внутренней моральности" (in allem, was nicht dem inneren Moralischen widerstreitet)95! То есть легитимист Кант формулирует императив свой так: повинуйтесь власти из уважения к ней, кроме случаев, когда власть не уважает вас! Какие это могут быть случаи? Это, прежде всего, "отеческое" правление, социальная деспотия, обращающаяся с ____________________ 95 MdS, 497.

Кант: власть, мораль и насилие167

совершеннолетними (бывшими) гражданами, как с несовершеннолетними, то есть со свободными и самобытными, как с несвободными инструментами своей прихоти. Это отдельные законы и законопроекты, уч- реждающие свободу социального самоопределения граждан и союзов граждан без настоятельной потребности (вне, например, состояния войны, где действует иное право, чем в мирное время), - таково было бы, скажем, излишне жесткое законодательство о "планировании семьи". Это, однако, и случаи, когда власть недо- статочно сильна, чтобы защитить гражданское право от покушений, и когда, следовательно, гражданское право вообще защитить некому, - мы видели уже, что в таком случае Кант прямо отказывает власти в компетенции повелевать. Философ, впрочем, убежден, что всякое такого рода морально вменимое злоупотребление властью, как равно и моральновменимое бездействие власти, имеет истоком не что иное, как отсутствие обратной связи между властью и подданным, как то или иное ущемление свободы мнений, свободы слова и печати, свободы научного исследования. Подданный должен иметь возможность предполагать, что властитель не хочет нарушить право гражданина или тем более конституционный закон. Но это не то же самое, что сказать: властитель не может нарушить права граждан: это означало бы, что властитель не может не знать конкретных условий тех или иных административных органов, что вообще нет ничего ему неиз- вестного, что основание его законоположений