82 А.К.Судаков

полицейского", - политическая этика не может не требовать нравственных гарантий гражданского мира (правового состояния общности), а такие гарантии заключаются в избираемых субъектами принципах поведения, они состоят в прочности и принципиальности живого правосознания; без устойчивой мак- симы права как основы живого и прочного правосознания не может быть живого и прочного правоотношения, - не может быть, следовательно, и прочной справедливости сугубо, казалось бы, внешних поступков - или эта правомерность никем не будет (и не сможет) восприниматься всерьез, уподобляясь более или менее лицемерной "китайской церемонии". И поэтому-то: "Сделать справность поведения своей максимой - это требование, которое предъявляет мне этика"9. Политическая этика на кантианских началах безусловно требует последовательности в признании и примирении свободных контрагентов, - признание де- ятельное должно проистекать из максимы права, а максима миролюбия должна проявляться во внешнем поступке. Сделав своим принципом уважение свободы и собственности всякого другого, я нравственен лишь внутренне, - но я не буду заслуживать имени добродетельного человека, если при таком принципе буду по мелочам воровать и иначе хулиганить. Но воздержание от преступлений есть справедливость лишь внешняя, и вполне беспочвенная, если мирное признание границ своей и соседской свободы ____________________ 9 MdS, 338.

Кант: власть, мораль и насилие83

не станет нашей максимой. Ибо без такого взаимного ограничения свобода не может сохраниться, - она ограничена таким образом, как говорит Кант, "в идее своей", и поэтому вправе быть ограничена другими свободными субъектами, "также деятельно"10. Метафизическое условие выживания внешней свободы многих существующих субъектов, несомненно, относится Кантом именно к идеальному, волевому, а значит, нравственному уровню бытования ее, в отличие от внешне-юридического. (О том, какое значение для темы насилия имеет следствие из метафизической основы правовой свободы, делающее самое правовую общность метафизически обоснованной ценностью, мы будем еще говорить несколько ниже). 3) Итак, право есть совокупность условий всеобщей деятельной свободы или, что то же, гражданского мира. Нарушение права есть действие, препятствующее такой всеобще- закономерной свободе, есть покушение на свободу лица в той ее части, в которой она нисколько не ущемляет своим проявлением (поступком) свободы других. Покушение же на такого несправедливо покушающегося будет объективно способствовать восстановлению безопасности всеобщей свободы. Поскольку же совершенно ясно, что добровольное признание этого второго покушения со стороны правопреступника исключено и что вообще сопротивление или препятствие чьей-либо свободе есть принуждение (Zwang)11, - то ____________________ 10 MdS, 338. 11 Ibid.

84 А.К.Судаков

рассуждение по такой логике приводит нас к мысли, что должны существовать два рода принуждения, по отношению принуждающего действия к праву: принуждение неправое, или препятствие правой свободе лиц или всей общности в целом, делающее невозможным сохранение какого-либо из условий мирно правомерного сосуществования многих лиц, - и принуждение правое, или препятствие неправому произволу лица или группы лиц, восстанавливающее принципиальную возможность правоотношения или хотя бы одно какое-либо существенное условие такового. Принуждение именем права само может быть правым, - признанием этого Кант уже наглядно отличается от теоретиков анархического, анархо-либерального и т.п. толка, для которых всякое принуждение есть смертный грех. Хотя, конечно же, Кант достаточно реалист, чтобы не утверждать вслед за этим, будто не только теоретически, но и исторически всякое принуждение правонарушителей всегда право. На страже права может стоять сила, - и она сама становится тогда одним из существенных условий сохранения мирного правоотношения, одним из элементов самого права. Кант даже обостряет этот тезис, говоря: "право и компетенция принуждать (покушающихся на само это право или на мое пользование им. - А.С.) означают одно и то же"12. Я вправе, имею право получить назад заимообразно данную другому вещь или сумму денег, - это то же самое, что сказать: я имею право, в ____________________ 12 MdS, 340.

Кант: власть, мораль и насилие85

случае если в обусловленный срок вещь или деньги не возвращены, не только потребовать возвратить ее, но и принудить заимщика к возвращению мне займа. Я имею право на вещь или услугу - значит, вещь или услуга даны моей правой силе, которой я вправе пользоваться для силового возвращения вещи, у меня отнятой, - для принуждения к оказанию мне условленной услуги. Эту силу, или, как мы предпочитаем выражаться, эту власть дает мне право. Само же право, однако, принципиально невыводимо из моей силы пользоваться вещью, на которую я претендую иметь это право. Откуда же в таком случае возникает моя правая сила, моя компетенция правового принуждения? Как естественное право может реально стать позитивным, писаным и, что главное, соблюдаемым законом? Именно в контексте соотношения силы и власти, а еще точнее - в контексте анализа применения силы (завладения) в перспективе правовой общности, пытается Кант ответить на эти принципиальные (для всякой теории права вообще и для политической стратегии "ненасилия" в частности) вопросы.