Глава III. Тира в позднеэллинистическое время (вторая половина III – первая половина I в. До н. Э.)

§ 1. Социальный строй, культура и религия Тиры в конце III — начале I в. До н. Э.

1. Хозяйство и общественно-политическая структура. История Нижнего Поднестровья в конце III—II в. до н. э. фактически неизвестна, но те отрывочные сведения, которые все же извлекаются из имеющихся источников, вполне соответствуют восстановленной выше картине. В конце III в. до н. э. был разрушен Никоний, переживавший уже со времени похода Зопириона период упадка.

Затраты Протогена на нужды Ольвии подсчитаны В. В. Латышевым; об истрийских гражданах, приходивших на помощь городу, имеется справка у Д. Пип-пиди. Любопытно, что долг Истрии каллатийцу Гефестиону сыну Матрия, равно как и долг ольвиополитов херсонесцу Аполлонию не были погашены при жизни заимодавцев и оба города должны были улаживать эти долги с их наследниками.

Тира пережила этот критический период — здесь известен слой III — II вв. до н. э. со строительными остатками, керамикой и другими материалами,— но лишилась, по-видимому, своей хоры. Что касается города, то в это время осуществлялись перестройки и возводились новые сооружения. Так к позднеэллинистическому времени относятся водосток и стены, пересекавшие в широтном направлении куртины оборонительной стены и выходящие к ул. Поперечной эллинистического времени. Много внимания уделялось в III—II вв. до н. э. и содержанию оборонительных стен. Однако перестройки этого времени указывают на снижение уровня строительной техники: в дело идут разномерные плиты и блоки, плохо подогнанные по месту, горизонтальность рядов кладки не выдерживается, толщина стен подземных помещений уменьшается.

По сравнению с обилием и разнообразием находок предшествующего периода количество и качество импортного вещевого материала позднеэллинистического времени несколько снижается. Встречаются, правда, привозные предметы, характерные для быта греческой метрополии — переносные керамические очаги для приготовления и разогревания пищи, терракотовые статуэтки; находят немало посуды, происходящей из мало-азийских центров, сосудов с рельефным орнаментом, имитирующих чеканную металлическую посуду («мегар-ские» чаши), но вместе с тем наблюдается увеличение числа обломков лепной и кружальной посуды с четко выраженными гето-фракийскими традициями. Весь археологический материал III—I вв. до и. I). отражает «постепенное нарастание экономического кризиса». Однако речь должна идти именно о процессе постепеъ» но го увядания города, а не о катастрофическом упадке.

Главным торговым контрагентом Тиры в рассматриваемое время был Родос. Уже в третьей четверти III в. до н. э. количество находимых в Тире родосских клейм немного увеличивается, а между 220—180 гг. до н. э. резко возрастает. Родосский импорт остается значительным до середипы II в. до н. э. и окончательно замирает лишь к его концу. В течение всего рассматриваемого времени в Тиру поступали также товары в книдскон и косской таре и товары из Херсонеса, а с 70-х годов II в. до н. э. постепенно растет импорт Сипопы.

О колебаниях экономики Тиры в III — II вв. до н. э. свидетельствует и ее монетное дело — здесь чеканились (притом в небольшом количестве) лини, мелкие номиналы разменной меди не выходившие за пределы городского рынка. Несколько неожиданно выглядит на этом фоне эмиссия золотых статеров с типами Лисимаха. отнесенная А. Н. Зографом к рубежу Ш-П вв. до н. э. Исходя из современных представлений о датировке посмертных выпусков золота с типами Лисимаха, известные тирасские статеры не могут датироваться ранее, чем вторым или даже третьим десятилетием II в. до н. э.— их византийские образцы датируются 195-190 гг. до н. э. Есть также основание приписывать Тире золотые статеры, известные по находкам из Северо-Западного Причерноморья — имя города скрыто здесь в несложной монограмме из букв ТУ. Наличие таких монет в кладе из Анадола, зарытом в период первого нашествия бастарнов, между 228 и 220 гг. до н. э., показывает, что первая эмиссия золота в Тире относится к третьей четверти III в. до н. э. Если рассматривать ее как признак относительной стабилизации экономики, то следует заключить, что упадок города во второй половине III — II в. до н. э. не был непрерывным: периоды обострения кризиса перемежались, по-видимому, с периодами подъема. Впрочем, эмиссия статеров с типами Лисимаха, служивших в III—I вв. до н.э. наряду с такими же посмертными выпусками тетрадрахм основным платежным средством на рынках Причерноморья, осуществлялась в Тире в обоих случаях в ограниченном количестве, а обращавшиеся в городе статеры сосредоточивались, надо полагать, не в городской казне, а в руках таких богачей, как Протоген в Ольвии или Агяфокл в Истрии.

О том, что и среди граждан Тиры были люди, выделявшиеся своим богатством и общественным положением, свидетельствует томитанский декрет конца II или начала I в. до н. э. в честь некоего Нила, гражданина Тиры. Надпись прямо указывает на то, что Нил, проживая в городе Томы, «достойно позаботился» об общих делах обоих центров, а по возвращении на родину «проявил себя благожелательным и во всем преданным» интересам граждан города Томы, оказывая содействие, в частности, всем купцам томитянам, плывущим в город Ольвию. Если предположенное Й. Стояном дополнение 19 строки этого документа верно, то Нил добился того, что преимущества, которыми пользовались граждане Тиры в Томах, были распространены на томитян в Тире. За эти заслуги он получил в городе Томы не только обычные привилегии проксенов, но и право на приобретение недвижимости и на доступ к совету и народу «первым после священных дел». Формулировки декрета в общем обычны, но документ утверждает роль Тиры как промежуточного этапа на пути от городов Добруджи к Ольвии и показывает, что некоторые из тирасских граждан вели торговые операции широкого размаха и пользовались известностью и влиянием за пределами своей родины.

Если Нил олицетворяет собой верхний слой тирасских граждан, то другая надпись, открытая еще дальше от берегов Днестра, проливает свет на положение тех жителей Тиры, на плечи которых легли все трудности кризисных десятилетий. Документ, найденный в Иасосе, представляет собой коллективное надгробие наемников, сражавшихся за интересы иасосцсв па рубеже III—II в. до и. э. Здесь названы уроженцы разных городов и стран — пятеро аптиохпйцев, двое галатов, сипопеец, киликпец, сидоияпип, Даже мидянин и араб; северопонтийские берега представляют скиф (по-видимому, из Добруджи), носящий, впрочем, чисто греческое имя (Кердон сын Гермона), гражданин Бизоны (Ктесий сын Аполлония) и, наконец, Гермий сын Дионисия. Вряд ли можно сомневаться, что тирасский гражданин оказался на границе Ионии и Карий в силу необходимости — нелегкую участь наемника избирали, как правило, люди, лишенные экономической и социальной базы в своем отечестве.

Что касается Нила, то эта фигура привлекает внимание еще одной чертой: в декрете томитян специально отмечено его высокое происхождении. Эта деталь хорошо подчеркивает, что арис-тократизация общественно-политической структуры при понтийских городов проявляется в эпоху кризиса не только в Истрии или Ольвии, но и в Тире. Другие стороны этого же процесса — элитаризация правящего слоя и ограничение демократии — отражены другим документом, а именно фрагментированным списком граждан, относящимся к рассматриваемому времени. На камне сохранились остатки восьми имен, причем расположение их делает маловероятным, что надпись была простым списком граждан. В документах эллинистического времени в таких списках обычно каждая строка начинается именем в именительном падеже, что устанавливается даже по небольшим обломкам, тогда как па тирасском фрагменте две из семи строк начинаются именами в родительном падеже (то есть патронимиками). Вполне вероятно, хотя, разумеется, не доказано, что обломок является заключительной частью декрета, завершавшегося списком лиц, скрепивших постановление своими печатями. Такое обыкновение существовало в римское время в Херсонесе и в Тире. Если практика скрепления декретов печатями действительно началась в Тире еще в позднеэллинистическое время, то этот факт скрывает за собой характерное для эпохи кризиса сосредоточение реальной власти в руках сравнительно узкого круга лиц.

2. Культура и религия. Если материальная культура Тиры в позднеэллинистическое время вырисовывается по мере изучения городища со все большей определенностью, то идеологические представления населения выявляются почти исключительно через призму его религиозных верований. Монетные изображения подтверждают существование культов Аполлона Деметры и Коры, Афины и добавляют к ним указания на почитание популярных в эллинистическом мире божеств — богини судьбы Тихе, бога-покровителя торговли Гермеса и бога-целителя Асклепия, а посвятительное граффито указывает на сохранение культуры. Терракоты, изображающие Эрота с петухом или с виноградной гроздью, дополняют круг тирасских культов косвенным указанием на Афродиту.

Эллинистическая эпоха была временем религиозного синкретизма; в греческом мире, в частности, широко распространялись египетские культы. В Тире этот процесс документируется посвятительной надписью в честь Сараписа и Исиды и культовой статуэткой Сараписа с остатками калафа на голове. Печатью религиозного синкретизма отмечено появление на монетах Тиры бородатой головы с клешнями рака на висках, в которой А. Н. Зограф видел олицетворение обожествленного Понта. Д. Б. Шеллов указал на наличие подобных изображений на монетах других причерноморских центров и отметил связь этого типа с эпохой, когда создание единой всепонтийской державы стало «одним из основных направлений бурной политической деятельности Митридата Евпатора». Он же поддержал догадку Э. Митза связывавшего появление на тирасских монетах изображений и символов Диониса с идеологической программой Митридата, считавшего этого бога своим личным покровителем и поощрявшего распространение соответствующего культа.